Ставишь Тачку Или Рот

Тормоз вжат так резко, что шины взвыли, стираясь об асфальт, оставляя на нём тёмные полосы, что лишь стали очередным дополнением узорам, оставленным многочисленными гоночными тачками. Хёнджин закусывает губу, но быстро берёт себя в руки, сдерживает порыв ударить по рулю. Выходит и с громким хлопком закрывает за собой дверь детки. Уже не его детки. Он всадил в эту машину пару миллионов. А ещё больше — собственного пота и крови. Она верно служила, разрезая трассы своей бешеной скоростью, её рёв стал роднее голоса матери. Но сегодня, похоже, прощальный день. У Хёнджина не было детей, но ему казалось, что потерять свою тачку — несравнимо тяжелее. Он даже до конца не мог в это поверить, адреналин и не думал отпускать, всё казалось нереальным. Но вот его уже окружала шумная толпа. Радостная без причины. Им всё равно за кого болеть, они орут и смеются при любом результате, для них происходящее — потеха. По глазам больно ударяют вспышки света, многие снимали финиш на телефоны и из-за ночной темноты повключали фонарики. Конечно им было интересно снять лицо проигравшего. Хёнджин щурится и натягивает улыбку. Это проёб. Все это понимают, но лицо держать нужно. В этом кругу потерять тачку не позор. Позор — заплакать. Или выбеситься из-за поражения. Хёнджину же хотелось нахуй разъебать всё вокруг. И даже свою детку в том числе. Мысль, что она достанется этому ублюдку убивала похуже поражения. Рядом толпились люди — окружили победителя. Хёнджин его не мог видеть за многочисленными спинами, но знал, что он сейчас ловит кайф от всеобщего внимания и поздравлений. От подскочившего до небес уважения. Хёнджин его лично толком и не знал, но уже ненавидел. Это непрофессионально, незаслуженно, но ему было откровенно похуй. В груди клокотала злость на топливе из адреналина и так сильно чесались руки. Хотелось вызвать его на бой. Убить своими руками. Но так не делается. Правила уличных гонок нигде не прописаны, но их знает каждый. И Хёнджин их выполняет, деланно спокойно присев на капот, сверля взглядом в просвете из людей профиль своего соперника. — Вот это ты проебался, — по плечу хлопают сильно и неожиданно, так, что Хёнджин чуть не упал с капота. — Иди нахуй, — стонет гонщик, но совершенно беззлобно. Джисон никогда не умел и не старался подбирать слова. Он был прост как три копейки и говорил то, что думал. Он тоже гонял, но не на таких высоких ставках. Здесь он лишь в качестве публики и своеобразной группы поддержки для друга. Слово «поддержка» конечно было символическим, потому что Джисон лишь невозмутимо констатировал в насколько глубокую задницу Хван сейчас попал. — Что вообще случилось? Ты уснул за рулём? — Он на мосту прижал меня к отбойникам, и протащил по ним, а потом этот резкий, блять, поворот, — Хёнджин по новой заводится и сплёвывает на пол. — Я только и смог ему потом сесть на хвост, но он ни разу больше не открылся, блокировал трассу. Джисон вздыхает и похлопывает друга по плечу: — Тачку ставил, а не рот. — Вообще-то, — голос, лениво тянущий гласные, раздаётся совсем близко, — я выбираю рот. И Джисон, И Хёнджин вскидывают взгляды на парня перед ними резко и шокировано. Что он только что сказал?! Пока Джисон быстро шарил глазами по толпе, пытаясь понять не слышал ли это кто-то, Хёнджин не моргая смотрел в чёрные глаза напротив. Фраза Джисона про ставку была устойчивым выражением — не более, традиционными словами поддержки проигравшему. Эта неизвестно когда зародившаяся традиция звучала перед каждым заездом с высокими ставками. «Ставишь тачку или рот». И ставкой, конечно, была тачка. Всегда. В их гомофобном обществе взять или дать в рот парню — неприемлемо. Позорно и наказуемо. За такое легко могли бы и избить до полусмерти. За всю историю гонок никто не трактовал эту формальную фразу буквально. Никто до Ким Сынмина. Хёнджин находится в оцепенении, взвешивая все «за» и «против» того чтобы врезать мудаку прямо здесь. Сломать ему челюсть. Но он не мог этого сделать. Вокруг толпа. Сынмина, кажется, никто не слышал. Если Хёнджин сорвётся, то выставит себя на посмешище как истеричка. А Сынмин склонил голову на бок, давал время его словам дойти до чужого мозга. Чёрная кожаная куртка расстёгнута, под ней футболка, на шее блестит какая-то цепочка. Он одет просто, практично, но всё же с намёком на стиль. И взгляд… Ким Сынмин смотрит свысока, с отсутствием какой-либо эмоции на лице, пока его уголок губ не приподнимается в ухмылке. Тут уже читается весь спектр его наслаждения ситуацией и Хёнджин напрягается, практически ощетинивается. Силой воли держит все лицевые мышцы под контролем чтобы выглядеть невозмутимо. — Что ты сказал? — собственный голос звучит сипло, Хёнджин так напряжён, что аж сцепил зубы. — Я выбираю рот. Сынмин повторяет спокойно и невозмутимо, не отступая ни на шаг, давая понять, что это не шутка. Хёнджин неосознанно нервно лижет губы и ещё раз смотрит по сторонам. На них смотрят, их снимают, но их не слышат. Вокруг стоит шум голосов, рёв дрифтующих неподалёку машин. За плечо неожиданно дёргают и на ухо раздается торопливый взволнованный шёпот: — Джин, он выбрал рот, ты понимаешь что это значит? Тачка твоя. Тачка останется у тебя. Он конченный долбоёб, он проебал ставку. Ты считай не проиграл. А Хёнджин медленно моргает, вникая в речь друга. Он на секунду даже чувствует просвет надежды из-за этих слов, но потом резко оборачивается к Джисону и дёргает его за воротник, шипя ему в лицо: — И чтобы я в рот, блять, взял?! Это по-твоему не проиграть?! Сынмин уже не скрывает улыбки наблюдая за переговорами. Этого выскочку стрит-рейсера давно пора поставить на место. Он раз за разом брал призовой фонд в заездах на деньги, был известен своим заносчивым характером и любовью к своей тачке. Он считал её уникальной и чуть ли не трахался с ней. Сынмин не был бы удивлён. И сейчас доставляло неимоверное удовольствие смотреть как смазливое лицо искажается от злости. Нехуй было соваться в высшую лигу, щенок. — Я бы лучше взял. Пять минут терпишь и тачка за… сколько ты там в неё вбухал?.. остаётся у тебя. Не будь кретином. И прежде чем Хёнджин успевает ответить, Джисон поворачивается к Сынмину и серьёзным деловым голосом договаривается: — Только ни душа об этом не узнает. Скажешь, что не захотел его тачку и взял её стоимость в бабках. — Хуйня вопрос, — цедит Сынмин и улыбается шире, глядя на ошарашенное лицо соперника, которое тот уже просто не в силах контролировать. А Хёнджин всерьёз хватает Джисона за рукав куртки, готовый завязать драку, но тот его быстро утягивает к капоту, не обращая внимание на то как Хван бесится и материт всё на свете. У Хёнджина просто пелена перед глазами, им как шлюхой сейчас распорядился Джисон без его на то согласия. Принял ставку врага вот так просто. За него. Краем сознания Хёнджин видел резон в словах Джисона, но ни за что не пошёл бы на это добровольно. И пока он тряс Джисона за рукав и проклинал его род на несколько поколений вперёд, увидел, что друг его совершенно не слушает, увлечённо чем-то занятый. Хёнджин опускает глаза на белоснежный капот своей детки и видит как Джисон поспешно, словно фокусник, откуда-то высыпает на него порошок и разбивает его кредиткой. — Какого хуя? Хёнджин выдыхает уже не в силах даже удивляться. Джисон решил вмазаться прямо здесь? Лучшего времени не нашёл? Хёнджин эту дрянь не нюхал, но был в курсе привычек друга. Но тот, вопреки ожиданиям, хватает его за воротник и тянет вниз, пригибая к капоту. Шепчет также быстро и смотрит в глаза внимательно, пытаясь донести до непутёвого друга единственное оптимальное решение, искренне пытаясь помочь: — Нюхай. Как возьмёт, то ты не то что про хуй во рту, ты про имя своё забудешь. Потом спасибо скажешь. Давай-давай. Вокруг шумно. Люди уже болеют за других гонщиков, кто-то ходит рядом, кто-то смотрит на них. Но картиной кокаина на капоте никого не удивить. Хёнджин чувствует как гудит голова. Сердце всё ещё бьётся быстро после дикой гонки. И времени на размышления нет. Его соперник стоит за спиной и ждёт, а Джисон уже свернул в трубочку случайную купюру и впарил в руки. Его рука давит между лопаток, заставляя почти уткнуться лицом в тачку и дорогу на ней. — Блять… Одним вдохом он втягивает сразу всю нестройную дорожку и роняет купюру, которая тут же разворачивается и летит куда-то на асфальт. Джисон на неё не смотрит, кладя руки на плечи друга, потряхивая. А Хёнджин хватается руками за лицо. Его слизистую обожгло так, что из глаз выступили слёзы. Джисон следит за тем, чтобы никто не видел это жалкое зрелище и холодной ладонью похлопывает по щеке друга. — Ну-ну, дыши. Сейчас пройдёт. Джисон искренне помогает ему. Хёнджин по его мнению крутой рейсер, талантливый парень, вот только ещё зелёный. Свою в некоторых вещах неопытность и неуверенность он прячет за заносчивостью, но Джисон его видит насквозь. И умиляется почти как родитель при виде первых шагов ребёнка, когда Хёнджин приоткрывает сощуренные мокрые глаза и смотрит на него взглядом преданного щенка. Подбадривает. Утерев лицо и сделав пару глубоких вдохов, Хёнджин ведёт плечами, разминает шею и берёт себя в руки. А они позорно дрожат. Отчасти из-за предстоящего унижения, отчасти из-за страха перед наркотиком, который Хёнджин вообще не собирался употреблять. Он не знал чего ожидать. Когда он развернулся к Сынмину то выглядел уже относительно нормально, только его выдавал шмыгающий нос и слезящиеся глаза. И сомкнутые в ровную линию от напряжения губы. Джисон подталкивал в спину со словами, что стоит поторопиться. Держать его будет недолго. Когда пара гонщиков сквозь толпу пошла в один из гаражей это не привлекло ничьё внимание. Приоткрытая железная дверь впустила их в темноту тесного помещения, лишь едва освещённого фонарями снаружи. Пока шёл, Хёнджин успел переметнуться от страха в надежду на этот чудо-порошок Джисона. Потому что, чем бы оно ни было, лучше бы его брало. И поскорее. В здравом уме Хёнджин это делать не собирается. И стоит им оказаться внутри лицом к лицу, как Хёнджин чувствует… резко отпустившее его напряжение. Он и не осознавал его в полной мере пока его не смыло за какую-то долю секунды. Тело затопило чем-то тёплым, расслабляющим, вселяющим спокойствие и уверенность. Он неосознанно выдохнул и опустил плечи, чувствуя себя резко намного лучше. Сынмин тянется рукой и неожиданно берёт за подбородок, ворочает лицо из стороны в сторону, наблюдая за глазами Хёнджина, в которых тусклыми бликами отражается свет с улицы. — Ты ещё и торчишь? Почему я не удивлён… такая ты дрянь, — голос Сынмина звучит деланно спокойно, ядовито. — Готов поспорить ты и сосёшь отменно. На такую тачку наработал. Хёнджин его прекрасно слышит, но слова его чудесным образом не задевают. Ему становится настолько похуй, что хочется рассмеяться. Где-то внутри бурлит и плещется эйфория, полностью перепрограммируя мозг, вселяя чувство безопасности. Ему становится хорошо… невыносимо хорошо. И вид Сынмина никак этого не меняет. А Сынмин проводит языком изнутри по щеке, оттягивая её, рассматривая парня с нотой раздражения. Всё, он уже убитый. Ну и хуй с ним. — Вперёд. А Хёнджин не сразу понимает что ему делать, но Сынмин великодушно помогает, надавливая на плечи. Колени врезаются в грубый асфальт, но боли ноги не чувствуют. Всё сейчас кажется мягким, а тело — невесомым. Глаза оказываются на уровне паха и Хёнджин неосознанно лижет губы. Он сомневался на счёт «забыть про хуй и собственное имя», потому что всё происходящее он осознавал трезво. Слишком трезво. Он прекрасно понимал что он сейчас будет делать. Но изменилось к этому отношение. Хёнджин чувствовал себя расслабленно и хорошо, а всё остальное казалось незначительным. Ему всё сейчас было по силам. Сынмин без энтузиазма смотрит как руки парня ложатся ему на пояс, освобождают пуговицу джинс, тянут собачку молнии на ширинке. Эти длинные пальцы смотрятся в этом месте хорошо. От этого даже начинает вставать. Сынмин усмехается и скрещивает руки на груди, припадая лопатками к железной стене гаража. Ему ни деньги, ни тачка этого торчка даром не нужна. У Сынмина своих несколько штук, одна дороже другой. Ему гораздо больше доставляло удовольствия указать выскочке где его место. О, это просто прекрасное зрелище, как всё ещё облачённый в свою гоночную одежду, с очками лбу, с растрёпанными ветром голубоватыми волосами Хёнджин стягивает с него вниз по ногам трусы, оказываясь носом прямо у члена. Сынмин ему никак помогать не собирается и уже с наслаждением смотрит как парень замер, глядя в упор на опавший, лишь слегка возбуждённый орган. Язык скользит по пухлым губам и Сынмин чувствует порцию крови, приливающую в пах из-за этого зрелища. Он создан для этого. Такая блядь. Длинные пальцы обвивают ствол у основания, но Сынмин морщится и шипит. — У тебя холодные, блять, руки. Пользуйся ртом. Хёнджин убирает руку и сглатывает. Открывает рот, выпуская язык и подносит его к мягкой головке, позволяя ей лечь на него. И мир в этот момент не рушится, ничего страшного не происходит. Хёнджину всё ещё хорошо. Он двигает шеей вперёд и вверх, позволяя члену скользнуть глубже в рот и смыкает губы вокруг ствола. Он в жизни не делал минет и никогда не собирался, но смысл интуитивно понятен и Хёнджин посасывает мягкий член, чувствуя в нём импульсы возбуждения, чувствуя как он тяжелеет на языке. — Такая блядь… — вслух озвучивает свои мысли Сынмин, обнаруживая что происходящее ему нравится даже слишком сильно. Реагируя на голос Хёнджин смотрит вверх и Сынмин чувствует, как у него встаёт крепко от этого вида. Одурманенные глаза, мокрые растянутые членом губы, втянутые щёки. И выражение на лице абсолютно блядское — томное, пьяное. Стритрейсер сидит на полу как собака, с чужим членом во рту и от толпы людей их отделяет не закрытая даже дверь. Сынмин невольно посмеивается от этой мысли и стонет, когда Хёнджин двигается вперёд-назад, обрабатывая уже полноценный стояк. Удовольствие возрастает и становится невыносимым слишком быстро, Сынмин чувствует себя нетерпеливым. Он зарывает обе руки в выкрашенные пряди за очками и с силой сжимает их, заставляя парня остановиться и вскинуть на него свои глаза с широченными зрачками. Сынмин опять проводит языком изнутри по щеке и толкается бёдрами теперь сам, чётко чувствуя как головка проходится по шершавому языку и встречается со стенкой горла. Хёнджин неожиданно взбрыкивает, но руки удерживают его на месте. — Не дёргайся, блять. Расслабься. Расслабь горло. Сынмин уже не говорит — хрипит на выдохе и нетерпеливо толкается снова, ощущая прекрасную тесноту между языком и нёбом, а затем — между стенками горла. Хёнджин абсолютно теряется. Сердце бешено колотится в груди, разгоняя по телу взбудораженную кровь, разогревая ткани, затапливая эйфорией. У него странно щекотно в животе, но ни на чём невозможно сосредоточиться, потому что волосы в стальной хватке, а в горло толкается член. Стоит ему коснуться корня языка, как Хёнджина выворачивает, он выгибается дугой, но Сынмину всё равно. Он задерживается там, заставляя привыкать. Подаётся назад и толкается снова. Хёнджин просто старается дышать. Сынмин чётко чувствует дёргающийся в спазмах язык, лишь добавляющий к стимуляции. После пары попыток войти в его глотку, рот парня затопило слюной и он издавал настолько пошлые звуки, что любая шлюха бы покраснела. Ниточка этой слюны сбежала по подбородку, когда её стало слишком много и Сынмин был в восторге от этой картины. К общему беспорядку добавлялись дорожки слёз, когда Сынмин заставлял его давиться, снова толкаясь глубоко. Но как бы он ни пытался, по-настоящему горловой у Хёнджина не получался. Всё-таки он сосать не умел. Зажимался, брыкался и совсем не помогал. Но Сынмина это устраивало. Это было по-своему приятно. — Расслабь горло. Он повторяет ещё раз, потому что чувствует, что долго ещё не продержиться, а попытаться хочется. Хёнджин то ли не мог, то ли оглох, то ли отъехал под кайфом. Горло он не расслаблял и Сынмина не пускал. — Тц. На следующем толчке он дёрнул голову Хёнджина за волосы на себя, входя в его глотку насильно. И ощущение это вызывало звёзды под веками. Хёнджин сдавливал набухший член тесно своим горлом, панические спазмы от попыток вдохнуть рассылали волны удовольствия по стволу и Сынмин был готов кончить. Кадык дёргался от попытки вдохнуть и всё-таки Ким не выдержал. Хёнджин хрипел когда член глубоко в горле начал пульсировать и изливаться прямо в него. Тело само рефлекторно заставляло сглатывать, стимулируя Сынмина ещё сильнее, заставляя сперму толчками выходить при каждом спазме глотки. Когда дыхание бедолаги стало совсем рваным и хриплым, Сынмин его отпустил, а Хёнджин отпрянул настолько резко, что последния порция спермы попадает ему на лицо и стекло очков. Хёнджин упёрся руками в асфальт и изогнулся кошкой, откашливаясь. Его стошнило. Сынмин лишь лениво перевёл взгляд вниз и хмыкнул. — С таким отвратительным минетом готов поверить, что на тачку ты заработал сам. Но в высшей лиге тебе всё равно не место, сосунок. Если, конечно же, на захочешь поставить свой рот снова. Хёнджин, не поднимая головы, отплёвываясь, неожиданно усмехнулся: — Тебе просто повезло. Я тебя в следующей гонке уделаю нахуй.