Дар, которого он не желал

- Убей меня, - хрипло просит Инсин, распятый на ледяных спицах. Всё тело сковано холодом, и в то же время в венах вскипает смола, исчерна-красная, густая… Вот, во что обратилась его кровь. Вот, во что обратился он сам. Подавленный скорбью, болью, собственным решением, он лежит у ног наставницы как умирающее животное, обречённое на жизнь – жалкий, скребущий ногтями по камню, очерневший от запекающейся крови, очерневший не только телом, но и душой. Ему не нужен дар Изобилия. Непрошенный, золотой и медовый дар. Он не этого просил! В его глазах – смесь ужаса и усталости. Единственное, чего он по-настоящему хочет – чтобы всё это закончилось. - Будь милосердна, - потрескавшиеся от холода и сухости губы Инсина едва движутся. – Подними меч и убей меня… Взгляд Цзинлю обжигает хуже искр льда, слетающих с её пальцев. Разве то, что она позволяет ему начать путь к искуплению – не милосердно? Он должен понять. Сколько бы раз ей ни пришлось объяснить. - Я не обнажу меча против того, кто ищет лишь смерти, - её голос холоднее спиц, что пронзают его ладони. Раз за разом Инсин ищет смерти – но находит лишь болезненное возвращение. Страха больше нет. Он исчез ещё тогда, когда плоть его перестала быть смертной, когда его захлёстывали волны Облачного Моря и его собственные слёзы, когда был сделан шаг в неизвестность, полную праведной мести. Последний шаг к самой страшной ошибке. Теперь, когда он успевает увидеть глыбу льда, возникающую над ним, ему уже не страшно. Он принимает её как должное. Ледяная толща выбивает дыхание из лёгких, давит, давит так сильно, что трещат кости – и это только начало. Пригвождённое к камню тело содрогается под ледяным градом, когда Цзинлю испытывает его на прочность: грудная клетка сминается так легко, как бумага в кулаке ребёнка, со звонким хрустом дробятся кости, превращаясь в месиво из осколков, ещё один давящий удар – и со щелчком и влажным чавканьем сквозь кожу и ткани одежд проходит обломок ребра, неестественно-белого – единственного белого, что в нём осталось. Ледяные глыбы втаптывают его в камень, сдирая краями плоть с костей, становясь прозрачно-алыми, окрашивая мир для него болью и кровью. Инсин не может кричать, может лишь сдавленно хрипеть, пока тело его становится единым целым со льдом и камнем. Он не разбирает, болит ли раздробленное бедро, пульсирует ли плечо, надрываясь тупой болью разбитых суставов, режут ли его рёберные осколки – он целиком состоит из боли сейчас. Боль и тяжесть ледяных осколков. «Эту тяжесть тебе придётся пронести через всю жизнь», - голос Цзинлю лишь на мгновение опережает тёмно-красную темноту, которая заволакивает собой всё. Смерть. Смерть выплёвывает его. Инсин бьётся в судорогах, когда на обнажённые кости возвращается мясо, когда нервы соединяются с нервами и вновь сплетаются сухожилия. Раскалённая кровь приливает к нераскрывшимся, сухим мышцам, и нестерпимый жар прокатывается по его бессмертному телу. Уродливые бурые сгустки выбивает из сосудов свежей жизнью. Впалая грудь возвращает себе форму, когда осколки костей соединяются с шуршащим скрежетом. Ледяное крошево тает, трескается – Цзинлю не дожидается, когда ученик обретёт себе былую форму и справится с её оружием для недостойных. - Ты чудовище, - стонет он едва слышно. Она не смеётся, ведь над правдой не стоит смеяться. Она чудовище – такое же, как и он сам. Она подходит на шаг ближе, на два, вплотную, наступает на розовое мясо – каблук проваливается в солнечное сплетение, лишь начавшее обрастать мышечной сеткой. Ледяные иголки впиваются в восстановленные бока, украшенные теперь бугристыми розовыми рубцами, проникают глубже, под кожу, тают, оставляя тошнотворно-холодное ощущение под желудком в противовес алым вспышкам боли, разрывающим тело изнутри, когда Цзинлю носком сапога смахивает плёнку заново сотканных мышц с брюшины и оголяет сизые кишки. Инсин бьётся перед ней, полувыпотрошенный, как разделанная рыбина, хватает воздух ртом. Слишком больно, чтобы жить. Недостаточно больно, чтобы умереть. Его мутит от боли, и вязкая желчь сочится из-под ледяных иголок, что снова и снова вонзаются в него изнутри, не оставляя без внимания ни медно-бурые кровоточащие почки, ни одутловатый мешок желудка, ни глянцевую, содрогающуюся печень. «То чувство, которое живёт у тебя внутри, должно умереть», - носок сапога бьёт его под грудину, раздвигая лёгкие, доставая до самого сердца. Зажатое между спиной и твёрдой решимостью Цзинлю, сердце Инсина пропускает удар, один, второй, и уже готово замереть, когда давление ослабевает, позволяя ему вздрогнуть. Цзинлю опускается рядом с ним на колени – Инсин смотрит на неё с мольбой, но наставница непреклонна. В её алых, выстужающих глазах нет ни капли жалости, когда она длинными пальцами пробирается под лёгкие, чтобы дотянуться до сердца. Тело под её руками вновь бьётся в конвульсиях, когда пальцы её сжимаются на сердце, склизком и сокращающемся – и затихает только тогда, когда затихает в ледяной хватке само сердце. Смерть. Миг покоя – и новое мучительное возвращение. Инсин приходит в себя, пока парализующее жжение раненого сердца опаляет всю грудь, расходится по плечам, спускается ниже, отдаётся в кончики пальцев – он не может ничего поделать с этими ощущениями. Может только терпеть. Терпеть боль – и взгляд Цзинлю. Сейчас она кажется почти нежной, сидящей рядом с ним, склонившейся над его истерзанным телом. Ладонь, измазанная густой тёмной кровью, невесомо гладит его по раскалённой щеке, оставляя на ней отметины. Инсин прикрывает глаза, протяжно выдыхая. Сколько ещё должна длиться эта пытка? Он хочет просить вновь убить его, но ладонь Цзинлю действует быстрее, ложится на его губы, оставляя на них вкус металла, и он смиряется. Сломленный и разбитый, может ли он сопротивляться ей теперь? Холодные ладони, обнимающие его лицо, даруют облегчение, но он знает, что это лишь иллюзия безопасности. Цзинлю гладит большими пальцами его скулы, виски, брови, вглядываясь в глаза своего ученика: «Чтобы увидеть будущее, тебе придётся перестать оглядываться на прошлое», - большие пальцы ложатся на его веки и с силой вдавливают упругие глазные яблоки в череп. Инсин слышит треск в собственной голове, когда под ногтями Цзинлю глаза лопаются как спелые ягоды. Инсин слышит собственный крик, когда глазницы заполняются жидкостью и темнотой. Она бесстрастно превращает лицо Инсина в маску смерти: с глубокими провалами вместо глаз, с вытекшими студенистыми белками, с широко открытым в исступлении ртом, он больше похож на того, кем стал. На чудовище. Единственное, что не нравится Цзинлю – его несдержанность, что прорывается криком, и острыми ногтями она впивается в его шею, с трудом раздирая тугую гортань. Крик превращается в сиплый свист, воздух клокочет в горле, выталкивает рубиновые пузыри на выдохе – и больше не может ворваться обратно, чтобы наполнить лёгкие. Несколько минут агонии, и Инсин вновь замирает под её руками. Смерть. Смерть за смертью он корчится в муках под взглядом равнодушной Цзинлю, от боли теряя самого себя. Он нашёл, и больше не желает искать смерти – в этом нет никакого смысла, ведь каждый раз он возвращается ещё более ожесточённым. Больше он не станет искать смерти. Он ищет искупления и отмщения, и когда сможет найти их – смерть станет ему заслуженной наградой. Ещё один дар, которого он не попросит. Выныривая из очередного забытья, бешено вращая глазами, налившимися алым, он находит силуэт Цзинлю рядом с собой. - Я убью тебя, - хрипит он разодранным и зудящим горлом. Голос проходит неровно, со свистом, рваная рана в шее крадёт звуки, но Цзинлю понимает его – и первый раз за бесконечность собственных гибелей он видит её улыбку. - Теперь я слышу тебя, - она поднимается, и бросает на ученика последний взгляд. – Постарайся. Теперь она может поднять меч. Тот клинок, что выковал самый умелый мастер, который сейчас распростёрт у её ног, взлетает к небу тёмной молнией – и с хрустом вгрызается в грудь, сокрушая остатки сожаления на своём пути. Цзинлю не смотрит больше на него. Она уходит, не дожидаясь, пока тот, кто был Инсином в сотне предыдущих жизней, сможет встать на ноги. Она уходит, а он остаётся – он, и лучший его меч. Последний дар, которого он не желал.