Два деда, один внук

      Неподалёку от пляжа Хёндэ, наверное, самого известного в Пусане, есть пристань с красным маяком и кучей рыбацких лодочек; впрочем, таких и в других прибрежных городах Кореи много, как и деревенских домов рядом с подобной пристанью, магазинов со свежими морепродуктами, кафе и гестхаусов для туристов.       Виктор Ким и не представлял, что окажется в таком месте.       Он много слышал от бабушки, пока та ещё была жива, в каком городе она выросла, в какую ходила школу, какими дорогами. Об этом рассказывали старые фото, пожелтевшие от времени и потерявшие цвет. Даже маяк на них не красный, а какой-то коричневый. И море не такое зелёное, совсем нет. На фото морем не хочется любоваться, там просто какое-то пятно, но в реальности оно очаровывает: цветом, спокойствием и ароматом.       Едва выйдя из такси у пристани, Виктор задерживается на берегу, застывает, пропуская через себя вид, знакомый по фото, но совершенно другой. Представляет, что здесь когда-то ходила его бабуля, пела песни, вглядывалась в морскую даль, ожидая возвращения мужа с полными бортами свежей рыбы.       Небольшой домик из красного кирпича окружён раскидистыми мощными деревьями, закрывающими участок густыми кронами от яркого солнца, но, словно этого недостаточно, над столиком нависает большой пляжный зонт, слегка покосившийся от возраста и времени. Под ним седой корейский дедушка что-то увлечённо чиркает на газетном листе, кроссворды какие-то разгадывает.       — Простите… — Сердце Виктора бешено колотится. Он наблюдает за этой картиной уже минут десять, просто стоял у невысокого заборчика и не мог вспомнить простое и нужное слово на корейском, который отлично знает благодаря бабушке. Но всё забыл. Не мог заговорить.       Дед приподнимает голову и щурится, надевает очки, чтобы получше разглядеть говорящего.       — Ась?       Виктор подходит ближе, голос подводит, голова вообще отказывается соображать, рука, сжимающая ручку чемодана, ощутимо трясётся. Парень был так уверен, что ему это нужно, когда уговаривал папу, покупал билеты и планировал маршрут поездки. А сейчас готов заорать, что ошибся адресом и сбежать.       Он сглатывает вязкую слюну вместе с волнением, несколько раз сглатывает, морщится.       — Вы… Ким Сокджин? — еле-еле выдавливает из себя Ви и очень хочет услышать отрицательный ответ.       Не потому, что дедушка не кажется ему родным с первого взгляда, хотя и это чувство тоже огромное, как и морская гладь за спиной. Просто Виктор уже почти передумал; хорошо было бы, если бы Ким Сокджин здесь уже давно не жил, и никто не знал бы, где он. Тогда Ви поставил бы галочку в нужной графе своего сумасбродного плана и попробовал бы жить с этим.       — Никак нет, — усмехается дед. Но продолжает: — Он на базар утопал. Я пока за него. Ты комнату ищешь, малёк? Садись, скоро Сокджин вернётся, всё организуем. Есть хочешь? Ты вообще откуда такой расписной? Из Сеула?       Говор мальчишки ему сразу кажется не местным, чужим, хотя гость пару слов всего сказал, но уже понятно, что не местный, да и одежда выдаёт. Редкий парень в рыбацком районе напялит на себя шёлковую рубашку, шейный платок и длинные струящиеся по ногам брюки.       Виктор с тяжёлым вздохом опускается на скамейку, поставив чемодан у ног.       — Я его внук, — низко говорит он, глядя в газету, опустив голову и не моргая.       — Ёшки-матрёшки! — Дед едва не вскакивает, хватаясь за сердце. — Это как так? Что, прям внук? Настоящий? Эй, малёк, ну-ка глянь на меня! — И руку через стол протягивает, приподнимает его лицо. — Ебический свет, царица небесная, да как я сразу-то не разглядел!..       Виктор не понимает добрую половину слов в его речи, только смаргивает невесть откуда взявшуюся влагу, кивает зачем-то, а дед ещё пару раз крепко выражается, после принимая важный, почти суровый вид.       — Ты ему только сразу не говори, лады? У деда сердечко слабое. Не дай боже что. Как тебя звать-то?       — Виктор, — шелестит парень. — Виктор Ким. Я из Москвы. Бабушка… Умерла.       Намджун прижимает руку к своему рту, разглядывает парня через очки, потом медленно снимает их и кладёт на газету.       — Точно не говори. Молчи, малёк! Я сам скажу. Пущай он привыкнет к твоему присутствию. Скажешь студент, комнату ищешь, подработку. Наври чё-нибудь. Очен-но прошу. Понял, Вик… Тэхён?       Ви удивлённо моргает.       — Кто?       — Ким Тэхён. Так и назовись. Имя это твоё русское… Странное какое-то. Ты по-нашему то хорошо шпаришь, поверит. Дед-то у тебя доверчивый. И не обидчивый. Я ему так это всё обставлю, что он и зла держать не станет. Вот ведь повезло-то тебе сейчас приехать, когда его нет. А то бы… Эх!       Он машет рукой в сторону, думает о чём-то своём; тяжёлые у него мысли, это на лице хорошо читается. Виктор свыкается с новым именем. Сложно, конечно.       — А вас как… Называть?       — Ким Намджун, — скрипуче отзывается дед. — И ты мне тоже внук. Уж прости, искал одного деда, а нашёл двоих.       Затем он так улыбается, что Виктору снова хочется разреветься, почему только непонятно, но внутри так тепло становится, словно Намджун и впрямь родной.       Честно говоря, парню всегда казалось верхом глупости в книгах или фильмах, когда приёмные дети ищут настоящих родителей, а потом ревут, как белуги, стоит найтись. Он, конечно, не приёмный, да и не родитель перед ним, но страшно хочется уткнуться носом в почти незнакомого пожилого человека и долго всхлипывать в простую хлопковую футболку… Совершенно дикое желание, он ведь ехал нос задирать и красоваться, каким он с бабушкой и папой вырос.       А ещё разбираться, конечно, отчего так получилось-то, что они раньше никогда не виделись и не общались.       — Ты один приехал, как я погляжу? — Второй дед ему явно догадливый достался.       Виктор кивает; у отца слишком много дел и ещё больше обиды на семейное прошлое, поэтому тот с ним даже не думал поехать. Спасибо, что хоть на билеты дал. И на проживание. И работать не заставил, каникулы длинные, лето не закончилось.       — А Ёнджун как? — уточняет дед и слегка улыбается.       — Кто?       — Ну батька-то твой. Как его там зовут? Сокджин его так называл.       — Евгений его зовут. — Ви мотает головой. — И он… Нормально. Даже хорошо. Работает скульптором, известен не только в России.       — Тоже красавчик, небось. Это у вас семейное.       Они какое-то время молчат, Виктору становится немного легче, понятнее, он оглядывает участок и дом своего деда, а может, даже двух, и не может не уточнить:       — Вы здесь тоже живёте?       — А где ж ещё? — отзывается Намджун со странным смешком. — Ты не пойми меня неправильно, но вдали от Сокджина жизни у меня уже быть не может.       — Ещё скажите, что вы женаты, — брякает Ви, не подумав.       — Да поженились бы, если б дали, — невозмутимо отвечает дед. — Хотя, это ж ваще не главное. Главное, что я его люблю по-прежнему.       Они снова молчат. Виктору опять нужно слегка прийти в себя и уложить внутри новое знание. Ладно там родственники, соседи, но пара дедов на пенсии, и те любовью связаны?..       Намджуну не нужно задавать лишних вопросов или разбираться в чужом языке и традициях. Как там, в России, принято, он тоже не знает. Но шок в глазах парня прочитает любой иностранец, эмоции на всех языках одинаковые.       — Да брось, ты ж молодой, продвинутый, наверное. Неужто не встречал такого, чтобы двое мужчин были вместе? — Намджун машет на него рукой так активно, что едва не сметает со стола очки, а потом дотягивается и за руку его берёт. — Я должен извиниться, что твоей бабушке пришлось отсюда уехать. Это ж я в этом повинен.       — Я…       Виктор качает головой, не понимая вовсе ни слова, а эти извинения, ему-то вся история семьи Ким только приемлемыми отрывками подавалась, а такие подробности хранились в сердце бабушки, и даже родному сыну не позволялось туда проникнуть.       — Я не понимаю, — честно говорит парень и шумно сглатывает. — В чём ваша вина?       — Ох ты ж, кто меня за язык-то тянул? — ворчит Намджун, отпуская его руку. — Щаз, малёк, посиди тут, я тебе воды принесу. И ещё кое-что…       Виктор провожает его взглядом, пытаясь прикинуть возраст. Сколько деду, за семьдесят? Выглядит он неплохо. Подтянуто. И ходит резво, хоть и кряхтит слегка.       Скоро перед гостем кувшин с водой, стакан и мисочка креветочных чипсов. Что Намджун нашёл, то и принёс. А ещё фотографии, тоже старые, в большом альбоме с почти отваливающейся обложкой из плотного картона.       — О, глянь, какой моряк!       Плечистый парень, голый по пояс, в белой фуражке и резиновых сапогах позирует на фото у моря с большой рыбиной, которую держит за хвост, и горделиво улыбается.       — Это Сокджин. Ему тут…       Намджун переворачивает карточку, смотрит на год, выведенный чернилами с обратной стороны.       — Лет двадцать. Я его за несколько лет до этого первый раз встретил. Знаменательный был день. Приехал я из Сеула к своей бабке погостить, она на старости лет решила, что поговорка «спереди море, сзади горы» — лучшая из всех. И уехала сюда. Тут тогда всё по-другому было, домов этих страшно огромных не было на побережье и в помине, гостиницы только строились, а если выйти рано утром погулять, то можно было прям по дороге до пристани топать и ни одной машины не встретишь, не то, что сейчас.       Виктор разглядывает фото и несколько соседних, там он легко узнаёт Сокджина, своего родного деда. Сложно его не узнать, постоянно в той фуражке фотографировался. И с улыбкой на губах.       — Ну вот, было мне шестнадцать, как щаз помню, стянул я у бати пачку цигарок, вышел на пристань прямо на рассвете, стою, смолю, впитываю великолепие, — продолжает дед и усмехается. — Рассвет в тот день был просто сказка, нежно-розовый, красивый до неприличия. А мне шестнадцать. Знаешь, такой возраст, когда… Ну… Это… Всё красивое. Всё. Даже рассвет.       Ви поднимает на него глаза; сложно понять, к чему приведёт его эта история. Но он кивает, будто понял.       — Дык вот, стою я, наяриваю, — едва получив одобрение, вещает Намджун, отчего парень как-то странно крякает, потому что понял не по слову, а по однозначному движению руки деда.       Тот другой рукой показывает, как курил при этом, Виктору вдруг тоже хочется курить. А ещё закрыть альбом и приложиться о его обложку лбом, зажмурившись.       — Слышь, ты чему тут мою рыбу учишь? — Дед хлопает ладонью по столу, изображая явно чужой громкий голос. — Я так перепугался, что наебнулся с пристани. И… Китёнку своему бок молнией на джинсах защемил. Ты спросишь, откуда у меня в шестнадцать были джинсы? Дядька из Америки подарок прислал. Славные были джинсы, таких уже не делают.       Виктору хочется спросить, какому ещё «китёнку», а ещё хочется заржать, но он снова кивает и слушает очень внимательно.       — И?       — Что «и»? Ору от боли, от воды отплёвываюсь, пытаюсь вылезти, а он уже в своей фуражке за мной тянется, плечи эти необъятные, глаза ясные, голос ласковый, мол, зачем же сразу убиваться-то так? Простите, что помешал, но вообще-то это моя пристань, а вы тут что устроили? Я, знаешь ли, тогда вообще не знал, как я хочу жить. Где и с кем, тоже не знал. Но больно было адски. И очень стыдно. А когда он меня за плечи приобнял и в больницу потащил, я там грешным делом и подумал, что жить хочу с ним. И сдохнуть тоже с ним. С дедом твоим, Ким Сокджином, мать его за ногу.       — А дальше что?       — Дальше всё сложно. Мы общаться стали. Рыбачили вместе. Лето закончилось, и я уехал обратно в Сеул. Только рвало меня сюда, назад, на пристань. Когда я доучился и вернулся, Сокджин уже умудрился жениться на твоей бабке. Ну ладно, решил я, всё равно останусь тут. Буду рядом, помогать им, как могу. Родителям сказал, что за бабкой хочу ухаживать, и это тоже было отчасти правдой, она сдала совсем. Потом Ёнджун родился. Славный был малец, тихий, крохотный такой, глазастый как окушок, Сокджин в нём души не чаял. Но был ли он хорошим мужем твоей бабушке… Это серьёзный вопрос.       Сложно быть хорошим, когда ты несчастлив. А Сокджин был таким. Уходил в море всё чаще и чаще, лодку побольше купил, хотя жена ругалась, мол, дом надо достраивать, ребёнку на учёбу копить, а ты тут со своими лодками! Тут я, конечно, влез, куда не надо. Продал бабулин дом, поскольку та нас покинула. Сказал, буду с вами жить, помогать чем могу, а вот это деньги на ребёнка. Я ведь больше никогда ничего так не хотел, только чтобы Ким Сокджин был счастлив, понимаешь?       Понимает Виктор с трудом, но почему-то кивает, а дед вздыхает в сторону и продолжает чуть тише:       — Только я совсем не подумал, что жить с ним в одном доме мне будет ещё сложнее, чем в паре кварталов от него. Просто жить, не трогать, не касаться, не засматриваться и не хотеть ничего дурного. Так я год промучился, да всем как-то не по себе было, как будто все всё понимали, но никто не мог как-то это разрешить. А когда я решил уехать, Сокджин меня не отпустил. Вот прямо так и сказал: херов тебе дров, Ким Намджун, ты останешься здесь, со мной. Уедешь ты от меня только в крематорий. Жена его не поняла. Да кто бы понял? Дорогая, я тебя не люблю, мне нужен вот этот мужик! Я её понимаю.       Намджун делает небольшую паузу, почёсывая кончик носа.       — И себя я тоже понимаю. Я остался, а она уехала. Забрала сына, и больше мы её не видели. Сокджин много раз пытался найти, куда её черти унесли, страшно скучал по ребёнку, а потом я свою семью, так сказать, из Сеула сюда привёз. Я ведь тоже умудрился там ребёнка сделать. Правда, вот не женился, сразу сбежал, даже не знал, что у меня дочка есть. А когда узнал, забрал её сюда вместе с матерью. Хваён, так её звали, женщина была мировая. И она сказала: «Да хрен-то с вами, ты главное дочь на ноги поставь, и делайте, что хотите!».       Он переворачивает несколько листов в альбоме и демонстрирует Виктору уже общий, семейный снимок, где они в этом самом доме прямо на ступеньках сидят: молодой совсем Ким Намджун, Ким Сокджин в своей фуражке и с удочкой, красивая женщина с ребёнком на руках.       — Дочку мы вместе вырастили, всё ей дали: и образование, и дом отдельный. Она потом замуж вышла, внуков нам родила. Хорошая дочка. И внуки тоже. Только мы редко видимся, молодёжи-то совсем не до рыбалки, я понимаю…       До фотографий внуков в альбоме мешает добраться громкий возглас:       — Ким Намджун, едрить тебя колотить, ты мог предупредить, что у нас гости?       Виктор резко оборачивается на звук и видит перед собой того самого Ким Сокджина с мешком еды и той самой фуражкой на голове. Сердце сжимается от болезненного спазма.       — Душа моя, не ори. — Намджун вскакивает, смахнув альбом со стола уже намеренно, чтобы лишних вопросов избежать, забирает у Сокджина покупки. — Як я тебя предупрежу-то? Телепатию мы пока не придумали.       — Телефон тебе на какой хрен куплен? Старый ты дурак! — ругается Сокджин, шмякает фуражку о стол и пристально смотрит на гостя. — Добрый день, прошу прощения, вы кто?       — Ким… В…       — Тэхён! — помогает Намджун, унося покупки в дом. — Комнату снял.       — И ты его на воде и чипсах держишь? Ну на секунду оставить нельзя! — сокрушается Сокджин, хватая чемодан. — А ну, вставай, пошли за мной, поешь нормально.       Есть Тэхёну совсем не хочется. Во время рассказа Намджуна он сгрыз полмиски чипсов и выпил всю воду, но и не запомнил этого, погружённый в другое время и события с головой.       Он послушно идёт за дедом, бойким и шустрым, несмотря на годы. Бабушка такой совсем не была, настоящая пенсионерка, да и здоровье слабое, только телевизор и вязание на старости лет, а ты, внучек, сам себе тарелку достань и в магазин тоже сам сходи.       Парень садится за стол уже в доме, совсем не похожем на все представления о нём, которые появлялись в голове по пути.       Да, тут не пентхаус в пятизвёздочном отеле, не шикарная московская квартира в элитной новостройке, но вполне уютно, чисто, приятно здесь, как дома. Правда, там его так не кормят.       Тарелки с едой на столе всё прибавляются стараниями Сокджина, Тэхён вскакивает, хочет помочь, но Намджун останавливает его, придержав за плечо.       Потом они едят под включенный телевизор с каким-то песенным шоу; приёмник старенький, квадратный ящик с выпуклым экраном и круглыми кнопками, таких Тэхён никогда не видел, поэтому таращится больше на сам телевизор, чем на певцов.       В какой-то момент изображение покрывается рябью, а звук икает, тогда Ким Намджун тянется через весь стол и шарахает по боку ладонью, отчего Ви аж подпрыгивает, но всё налаживается.       — Антенну поправь, умник, — улыбается Сокджин.       — Я на крышу больше не полезу. Нога до сих пор болит, — хмурится Намджун и закусывает свои слова ложкой густого острого супа.       — Ладно, мелкие приедут, помогут, — вздыхает Сокджин.       — Я могу! — вскакивает Ви и сам от себя в шоке.       Что он там может, дитя русской элиты, искусствовед недоделанный, с почти что купленным дипломом? С крыши свалиться разве что. Или удар током получить.       — Э, нет, ты наш гость. — Сокджин качает головой. — Не выдумывай ерунды.       — Правильно, нечего тебе туда лазить, — поддакивает Намджун и двигает по столу миску с кимчи. — Попробуй, в Сеуле так не делают.       Виктору страшно остро. Страшно вкусно, что странно. И страшно хорошо.       Он злился по пути сюда, злился за бабушку, за отца, за всё, что так обернулось, но это чувство осталось там, за воротами, может, давно пошло и утопилось от того, что больше ему не нужно.       Ким Сокджин красив даже в семьдесят два. Глаза у него красивые. И голос. И руки.       Конечно, не его красота помогает Виктору принять, понять и простить. Просто Сокджин ещё не знает, что они родственники, а уже обращается с ним, как с родным внуком. Еду подкладывает, делами интересуется, а потом комнату ему на втором этаже показывает, постельное бельё выдаёт, правила дома объясняет, ласково, поучительно, но не требовательно.       — Курить на улице. Пить только с нами. Музыку ночью громко не включать. И девчонок не водить. Ладненько?       — Хорошо, — выдыхает Ви, и ему снова больно в груди, потому что Сокджин треплет его волосы своей морщинистой рукой.       — Отдыхай, красавчик. Если что понадобится — говори.

***

      На следующее утро Тэхён сам идёт на пристань прямо с рассветом, делает несколько снимков себе на память. Парень не собирается так скоро уезжать, ему некуда торопиться, здесь очень сладко спалось, приняли сразу, кормят вкусно, денег за комнату не попросили. Ему вдруг хочется помочь двум старикам с ремонтом. Заказать им новый нормальный телевизор. А ещё встретить кого-то столь же особенного на этой самой пристани, влюбиться так же сильно, навсегда, на всю жизнь… Правда, надрачивать на рассвет он для этого пока не готов. И даже не потому, что бережёт своего китёнка.

«Здесь красиво».

      Первое за несколько недель фото в его инстаграме изображает ярко-красный маяк и бирюзово-зелёную морскую гладь. Всё, как в жизни. Даже без фильтров.

***

      Проведя в Пусане уже почти неделю, Ким Тэхён, как его называют старшие, совсем "опусанился". У него это в крови: моментально впитывать среду, в которой он находится.       В Москве он важный щёголь, передвигающийся по городу только на такси бизнес-класса, даже в бабушкин дом в Подмосковье. В Париже — творческий, свободный, раскованный и томный, особенно по вечерам.       Здесь, у моря, он задумчивый, деятельный и почти что совсем взрослый.       Сокджин учит его местному диалекту, Намджун — играть в местные шашки и карты. Тэхён ходит им за водой, тащит огромные фляги по набережной, останавливается, чтобы вытереть лоб и перевести дух.       Здесь его никто не знает, можно быть кем угодно, никто не будет показывать пальцем и ржать, какой вечно стильный и модный Виктор Ким сейчас растрёпанный, потный и грязный. Вот помогал деду зонтик починить, так всю майку изгваздал, пока получилось.       И он удивляется: откуда у его стариков столько энергии, столько сил, они ведь весь день чем-то заняты, то хозяйством, то играми, то друг другом. Вот последнее и кажется Виктору прямым ответом на вопрос.       Ким Намджун и Ким Сокджин — оба седые, пожившие, много повидавшие и прошедшие, они часто спорят, называют друг друга всякими непонятными Ви прозвищами, иногда расходятся по разным углам, если ругаются, а потом снова садятся на диванчик рядышком и смотрят мультфильмы и хохочут общим дружным хором. Или всхлипывают друг в друга, как романтичные юнцы.       Нет, Ви точно должен подогнать им новый телевизор. Приходится разобраться, как тут оплатить доставку, где вообще покупать, чтоб привезли, а потом очень сложно не испортить сюрприз и не рассказать заранее.       Особенно после того, как Намджун однажды рассказывает Сокджину, что Тэхён его родной внук.       Тот просыпается утром от того, что на него кто-то смотрит; честно сказать, так себе ощущение, особенно, когда парень от жары спит в одних трусах и даже пододеяльником толком не прикрыт. Не то чтобы это сильно смущает, просто на мгновение он даже не осознаёт, что смотрящий — это Сокджин, против солнечного света плохо видно.       — Намджун мне сказал, — мягко говорит дед. — Доброе утро. Одевайся, пойдём на базар, поговорим по пути. Там и позавтракаем где-нибудь.       История семьи от родного деда несколько отличается. Сокджин, которого Ви уже привык видеть по большей части шумным и шутливым, идёт рядом и рассказывает историю их семьи спокойно, серьёзно. Про случай на пристани в подробностях не говорит, но пристань в том рассказе тоже есть.       Тэхён чувствует, как деду чертовски жаль, но если бы у Сокджина был шанс прожить всё заново, он бы не выбрал другого пути.       Они пьют кофе в прибрежной кафешке, едят мороженое, Ви много рассказывает о себе, об отце, о бабушке, её болезни и похоронах. Глаза слушающего Сокджина слегка увлажняются. Он привлекает внука к себе совсем не старческой, ещё очень даже мужской такой хваткой и говорит:       — Я тоже буду тебя любить, золотой мой. Уже люблю, чувствуешь? Всегда любил. Даже когда не знал о тебе.       Тогда Ви впервые с похорон так плачет. Да, он чувствует, всем собой.       Эта любовь — безусловная — подаренная просто так, потому что ты не доставляешь проблем, помогаешь и не выпендриваешься, так любила только бабушка, а когда внук начинал выпендриваться, ругалась, конечно, но не переставала любить.       Парень не плакал с её смерти в кого-то другого. Только в свои руки, в подушку, в сиденье автомобиля. В отца не мог, у них не те отношения; отец его тоже любит, но обнимать никогда не станет, тем более для того, чтобы Ви выплакался.       Сокджин позволяет ему это, просто держит, не гладит, но не отпускает, ничего не говорит, а потом напевает что-то про какого-то супер-тунца, когда всхлипы стихают на плече. Тэхён снова плачет, но уже от счастья.       Потому что дед живой, родной и настоящий. У него невероятный голос, песня такая дурацкая этого совсем не отменяет.       Телевизор привозят ещё через пару дней.       Сокджин ахает, мол, да куда ж мы эту бандуру поставим! Намджун шандарахает ладонью по верху старого телика напротив дивана, отчего тот перестаёт работать раз и навсегда.       — Вот сюда. И хлам выкинем.       — А я думал, мы теперь как богачи будем жить, два телика в доме, — смеётся Сокджин, Намджун подхватывает и Тэхён тоже.       Ему хочется ещё много чего купить этим двоим. Покуда хватит сбережений.       — Намджун, а вообще он туда не поместится. Смотри, тумбочка-то маловата!       — Давай ту померим, которая в сарае стоит, она вродь побольше.       — Вообще-то тут есть крепление на стену, — замечает Ви.       И ещё полдня они все втроём мучаются с этим креплением. К счастью, без сильных жертв, только отвёртка по пальцу Намджуна попала, выпав из рук.       Тэхён тогда выучил новое матерное слово, а пальцам Намджуна не привыкать, они давно отбитые.       — Красота-то какая! — восхищается Сокджин, сидя перед большим экраном.       Второй дед, закинув голову на спинку дивана, громко храпит.       Ким Тэхён очищает от панцирей третий килограмм креветок и мечтает, чтобы это лето никогда не заканчивалось.