I'm sorry, Dos-kun

После происшествия с вертолетом Николай каждый день приходил к осколкам, к разбитому стеклу и помятому железу. Здесь умер его друг. Здесь могила его друга. Правая рука его Дос-куна лежит возле обломков. Гоголь всё никак не может попрощаться с Фёдором. Не может поверить в его смерть и в то, что сам желал убить его. И от части сделал это именно он. Больно глядеть на то, что когда-то было вертолетом, на то, где могла быть победа Достоевского в игре Гоголя. А теперь это лишь притюремный пустырь, который способен лишь напоминать о смерти самого дорогого человека для Коли. Ведь только Фёдор понимал его, только Фёдор разрешал к нему прикасаться, разрешал называть себя «лучшим другом». Возможно, это всего-навсего манипуляции, которые совершал Достоевский, но значить меньше для Гоголя это не стало. Он аккуратно и тихо подошёл к обломкам и опустился на одно колено. Прошло уже три дня, как Феди нет в живых. И все эти три дня Коля приходил сюда и просил прощения. Его голос хрипит и слегка дрожит. Беловолосый положил букет искусственных цветов рядом с остальными букетами, которые приносил ранее. Голубая гвоздика. Любимые цветы Феди покоятся рядом с так называемой могилой. Как жаль, как жаль. Николаю даже не удалось организовать нормальное похоронное место, ведь хоронить не было что. Лишь одна рука, что болезненно лишилась своего владельца лежит рядом с цветами. Всё же, Коля ужасный друг. Таким он себя считал. Раньше он представлял гибель своего друга и не думал, что будет таким опустошенным. Он надеялся почувствовать свободу, а в ином случае грусть, хоть и не надеялся на это. Но он не чувствует ничего. Все эмоции, что были после краха вертолёта и после смерти Феди, уже выплеснулись наружу, когда Дазай и Чуя уже ушли, а Николай так и остался у трупа Дос-куна. Три дня. Это время для бедного Коленьки тянулось гораздо больше, чем 72 часа. Его свободы больше нет, а само чувство вольности больше никогда не придёт к нему. Бледноликий носитель шрама не ощутит освобождения от собственных эмоций. Как избавиться от того, чего нет?   — Прости меня, Дос-кун...– Гоголь поднялся с колена и напоследок взглянул на всё, что осталось и, сделав поклон, собрался уходить. Его шаги были всё такими же глухими, неуверенными, осторожными.  Отойдя на метров 5 от обломков, его взору принадлежала такая картина: цветы всё так же лежали на холодных запчастях вертолета, иногда пошатывая лепестками от легкого ночного ветра; но вот только что-то было не на месте. Рука. Правой, обмотанной в бинты руки, которая раньше кровоточила, нет. Той руки, в которой он зациклил кровь, надеясь таким образом предотвратить быстрое отмирание клеток — нет. От непонимания Коля замер, а вскоре, полностью обернулся назад. Каково же было удивление Гоголя, когда он заметил движение возле обломков. Какой-то силуэт кряхча поднимается. Через темноту было плохо видно, но Коля кажись начал догадываться. Неужели это то, о чем он думает? Силуэт неспешно побрёл в сторону блондина, слегка хромая. Вдруг он остановился в нескольких метрах от вертолёта. — Ну что, Коля, не рад меня видеть?– саркастически спросил уж до боли знакомый голос. — Ф-федя...?– Николай не верил собственным глазам. Как такое произошло? Но разбираться уже не хочется. Он пулей подбежал к Фёдору и заключил его в столь желанные объятия. Сам Достоевский не ожидал, что его «друг» настолько резко отреагирует. Он считал это неоправданным. После того как Фёдор зашипел и скривился от таких крепких объятий он произнёс хрипя: — С... Коля, рёбра болят. — Федь...– Гоголь ослабил хватку, но всё так же обнимал воскресшего. Его голова уткнулась в правое плечо Федора, потому что Николай знал, что другое болело, пусть уже не было прострелено.  Через несколько секунд Достоевский услышал тихий и хриплый всхлип беловолосого, который неаккуратно прижимался к нему. — Дос-кун, ты жив. Жив...– Коля говорил обрывисто, иногда слишком дрожащим голосом. Для него всё это до сих пор, как самый лучший сон. Ему не верилось, что его друг сейчас жив. — Николай, – голос звучал строго и недовольно, – прекрати этот театр одного актера и-...– несмотря на своё недовольство, увиденное заставило его запнуться. Блондин слишком крепко обнимал Фёдора, что на белоснежной одежде сочились пятна крови из запястней и предплечий. А это значило только одно — Гоголь резался. Федя очень удивился. Этот человек несколько дней назад желал ему смерти и сам был всему этому инициатором, а сейчас рыдает и обнимает его. Не мог же шрамоносец так убиваться через него. В это Достоевский не верил. —«Идиот. Какой же ты идиот, Коля.»– думал Фёдор. Он позволил себе запустить руку в светлые волосы, а пальцам — запутаться в прядях. Всё же, их двоих никто не видел, а значит можно. Немного ласки не помешает сейчас. Но хорошего по чуть-чуть. Федя быстро отстранился и внимательно смотрел на Николая. Он пытался увидеть в его глазах ложь, театральные и наигранные слёзы, но не увидел. Как бы он не вглядывался в гетерохромные глазки Коли — найти фальшивость и притворство не удалось. Почти впервые Гоголь перед ним такой открытый и честный. — Дос-кун, прости... Пожалуйста, прости меня когда-нибудь... Пожалуйста...– он уже буквально шептал. Из раскрасневшихся глаз снова потекли горькие слёзы. После тяжелого вздоха Фёдор сам приобнял Колю, позволяя ему снова уткнуться ему в плечо. Тот же быстро ответил на объятия и сделал то, на что надеялся Фёдор. — Федь, я такой дурак. Т-ты был прав. Как всегда.– от количества эмоций он уже задыхался, но не отстранился. — Ты не дурак, а грешник. После нескольких минут попыток успокоить Гоголя, он взглядом указал на его красные рукава. — Что это? Этот голос слишком холодный и безразличный. Но Николай знает, что если бы Феде и в правду было плевать на него, то он бы не спрашивал. Вместо ответа блондин лишь опустил взгляд и голову вместе с ним. Смотреть в глаза Федора не хотелось. Стыдно. Он не думал, что так легко выдаст свои нательные тайны. — Тебе шрама на глазу мало? Раз так, то ты приходи — я добавлю.– Достоевский выглядел так, будто бы учитель ругает ученика за незнание материала. Но всё это серьезнее. Коля игнорировал сарказм и ворчание Феди, а лишь впивался пальцами в край его одежды, сжимая так, что кровотечение только усилилось. — Горе ты луковое...– напоследок добавил темноволосый, разорвав объятия и, взяв Гоголя за руку, повёл к какому-то большому камню, – у тебя бинты и зелёнка есть? — Нет. — Не ври. Я же знаю, что есть, – и тут Федя прав. Снова. Он всегда прав.– Садись. Коля не хотел, но что поделаешь, когда на тебя так строго смотрят? Сел. Фёдор же закатил рукава белой кофты, пытаясь не задеть раны. Свободной рукой Николай вручил Фёдору всё то, что он просил. — Ватный диск дай. Ну или ушные палочки.– Коля послушался. Достоевский быстро и уверенно открыл банку с зелёнкой. Через несколько секунд диск окрасился в темно-зеленый. Гоголь зашипел, сидя на камне, от того, что порезы «сжигала» зелёнка. — Терпи. Сам виноват.– чтобы облегчить боль, брюнет подул на ранки. Закончив «каторгу» во имя здоровья Коли, Фёдор умело перебинтовал руку блондина.– если бы делал не такие большие надрезы, то обошлись бы без бинтов. Снова слеза скатилась вниз и оборвалась на подбородке Гоголя. Фёдор уже было подумал, что этот идиот ревёт через зелёнку, но Коля поднялся с камня и взял обе руки Федора в свои. Ему бы очень хотелось стать оберегом этих хрупких рук, но понял, что оберег бы с него был плохой. Он смотрел на них и не отводил взгляд. — Федь... Пожалуйста, скажи, что ты любишь меня больше, чем ненавидишь. — Коля...– Достоевский тяжело вздохнул и заставил блондина посмотреть на себя, приподняв его подбородок большим пальцем.– что за чушь ты несёшь? Я конечно злюсь на тебя, за то, что ты надумал меня убить, ты ещё за это отхватишь. Но не до такой же степени, чтобы ненавидеть. — Правда?– Коля не верил до конца. — Правда-правда. А теперь перестань реветь, а то голова потом болеть будет.– сливовые глаза поднялись и глянули на ночное небо.– а теперь пойдем, а то я устал. Коля одобрительно кивнул и впервые за такое долгое время на его устах виднелась едва заметная улыбка. Та самая искренняя и неподдельная улыбка. Только Федя вызывал такое выражение лица у него. Только его Дос-кун.