в никотиновом тумане

             Его зацеловать хотелось с ног до головы, а после обязательно искусать, оставив на всем его нежном теле изумрудно-лиловые следы, что не меньше недели сходить будут. Все для того, чтобы каждая псина в округе точно знала, кому этот непослушный котенок принадлежит. И плевать, что сам Чифую пока еще не признал Ханму своим хозяином — это лишь вопрос времени.              Времени и поцелуев, за которыми непременно горы слащавых комплиментов шли. Потому что Мацуно восхитительный. Он нежный и сильный, грубый в разговоре со всеми и неожиданно маленький без одежды, румяный от каждого ласкового прозвища. Его только и хочется, что без конца на руки поднимать, заставляя кричать-возмущаться, и к стене прижимать, чтобы ослабли и без того слабые попытки вырваться.              Ведь Чифую тоже любит это. Он до последнего брыкается, но обнимает ногами крепко-крепко, бьет раскрытыми ладонями по плечам и намеренно прижимается ягодицами к паху Ханмы. Знает прекрасно, какой он нетерпеливый-несдержанный, и продолжает ерзать, ухмыляясь отчасти надменно, чувствуя власть над самим Богом Смерти.              Шуджи и не скрывает своей слабости перед замом первого отряда — срывается голодным зверем, стоит Чифую немного форму расстегнуть, острые ключицы и плечи демонстрируя. На них живого места нет, и Кейске искренне обеспокоен этим — не понимает наивно, что это не просто синяки. Кто-нибудь обязательно объяснит ему, но к тому моменту Чифую уже стонать начнет, привычно зажатый между Шуджи и стеной.              И он спину выгибать до хруста будет, без растяжки на член насаживаясь — его тело давно уже привыкло, что только сильнее с ума сводит. И Ханма срывается сразу, тонкую талию обхватывает паучьими пальцами, до упора на себя насаживая точно куклу. Приподнимая и снова опуская достаточно резко, чтобы по округе звуки шлепков влажной кожи раздавались и сдавленный скулеж (собрание тосвы все же в самом разгаре было) в наспех сделанный из форменной ленты кляп.              Когда-нибудь Шуджи обязательно купит нормальный, с застежками и ремешками, и обязательно лишится рассудка от вида, как ярко-алые от долгих поцелуев губы вокруг черного шарика растянутся. И от одних только мыслей об этом кончить хочется. Но первым всегда Фую должен быть, а лучше и не раз, но это лишь когда они дома.              А сейчас пусть скулит и извивается, снова до крови плечи раздирая, сцарапывая корочки со старых ссадин, какие сам же и оставил. Пусть жмурит глаза и напрягает крепкие бедра — для него это единственный способ кончить. Тереться истекающим членом о грубую ткань формы, вздрагивать от каждого резкого толчка и точно девушка без прикосновений довести себя до сокрушительного оргазма, сжимаясь в комок оголенных нервов, задыхаясь и слезы смаргивая, что лишь сильнее набегают.              И после оргазма он еще чувствительнее становится, неуклюже пытается скомканную ленту выплюнуть и имя Шуджи простонать в просьбе замедлиться хоть немного, быть нежнее с его изнуренным телом — но он наоборот движения ожесточает. Физически невозможно сдерживаться, когда его мальчик такой раскрасневшийся, взмокший, уставший — самый красивый и только его. Доведенный до болезненного предела, когда каждое прикосновение спазмической дрожью на кончиках пальцев отдается и желанием кричать во весь охрипший голос, когда чужие зубы в незажившую рану на плече впиваются, снова до крови ее раздирая.              И спустя пару минут, когда отдышаться наконец-то удастся и взгляд прояснить, Ханма обязательно прильнет невесомыми поцелуями к своему котенку, как изначально и хотелось. Поправит кое-как смятую форму, на колени к себе усадит и спрячет в объятиях тихо возмущающегося Фую, обещая в следующий раз терпеливее быть. Но оба прекрасно знают, что этого никогда не случится. Словно это и есть их предел — срываться с обрыва каждый раз, как в поле зрения друг друга попадают, лишенные всяких тормозов, следующие лишь за желанием полностью поглотить и раствориться в любимом.              Или избить, не жалея сил, когда в бедро снова чужой стояк упрется, а над ухом раздастся хриплое «я уже соскучился по тебе» — за ним всегда осторожные поцелуи идут, крепнут объятия, снова кружится голова. «Только один раз» — очевидная ложь, но ее достаточно, чтобы в поцелуе слиться и снова ремни расстегнуть.