Ода родной земле

Приазовье — это выгоревшая степь — иногда буквально — от пожаров, серебристый ковыль, камыши на солёных вязких лиманах и солнце, испепеляющее всё сущее. Люблю донецкий край, ту его часть, что подальше от моря. Где текут реки, вдоль рек растянулись балки (балка это лесок в низине), где ключи в Панфиловом саду бьют не солёной, а с примесью серебра леденящей водой. Где остатки разрушенных старых гор приазовской высоты в народе любовно называют буграми. На буграх пасутся коровы породы Красная степная, подгоняемые ленивым пастухом и очень умной овчаркой немецкой породы. А за Липовой балкой пыхтит комбайн на пшеничном поле, убирает хлеб. Я иду из дома на Стишкову, это хутор, гордо именуемый официально улицей Суворова, но всякий житель села знает, что это отдельное государство, так же, как и Жиляна. Эти два хутора растянули свои хатки вдоль одноименных балок. И в каждой балке есть свой ручеек, бьющий где-то в самом начале. Когда-то давно, рудокопы, обнаружившие под нашими черноземами залежи каменного угля, облагородили места истоков этих безымянных ручейков, выкопав колодцы на местах где били ключи. Засушливый край быстро учит ценить каждую каплю прозрачного серебра. Шахтёр, бьющий киркой уголек в земном чреве, как никто другой знает цену воде. Так вот, иду я на Стишкову балку, хочу добраться до самого колодца, до истока. Это далеко, бугор весь изрезан, скала торчит зубами вверх а сверху хитро прикрывается стелющимся чабрецом. Ноги не раз тут ходили, тропинку знают, сами идут. Можно жаворонка послушать, или ласточек посчитать. Эти стрелохвостки носятся в воздухе над степью как угорелые, охотясь за саранчой покрупнее, посытнее. Я в детстве всегда удивлялась, что ласточки одеты в черно-белые фраки. И яркая жёлтая бабочка возле клюва так подходит к их официальному наряду. Пока ноги ведут меня по раскаленной пыльной тропинке вдоль балки по бугру, а птицы гоняют насекомых в небе, можно всласть надышаться смесью запахов летних трав. Потрогать малиновые маковки высоких тонконогих «часиков», расплести косы ковыля, пропустив шелковистый куст сквозь пальцы. Васильки прячутся в ковыль, и подглядывают за мной и ласточками синеоко из серебристого колышущегося на ветру моря. Чабрец, заботливо оберегающий мои ноги от легко ломающихся пластинчатых скал, хрупких но острых, уже отцвел. Но запаха не потерял, наоборот, кажется, ещё сильнее напитался солнцем и пахнет одуряюще. Или это солнце пахло чабрецом и полынью, я не помню. На Урале солнце не имеет ни запаха, ни цвета. Дома солнце лило на землю золото… Ай! Ехидная верблюжья колючка, огромный вредный шар, уколола меня в палец. Эта хитрюга специально маскируется мягким зелёным цветом, дескать — я безопасная, нежная и пушистая. На деле оказывается злобной кусакой. Ну конечно, я ведь в шлепанцах, вот она и окрысилась на меня. Хорошо, что тропинка совсем скоро заводит меня в балку, в тень. В балке растут клены, ясени, ивы, берестки (дальние родственники уральского карагача). Тихо стелется по дну балки ручей. Земля вокруг него топкая, илистая. Но лягушек нет — ручей даже в +40 ледяной. Нахожу старый бересток, перекинутый ветром и временем через ручей и взбираюсь на него. Очень вовремя он мне попался, пора остудить горящие ноги. Пока мои пальцы сводит судорогой от контраста температур, задираю голову, чтобы смотреть на обвалившуюся почву по краю балки. Здесь можно проводить геологоразведку. Слой чернозема, примерно 20 см, весь пронизанный корнями растений и ходами-норками всяких червяков и личинок. Затем менее плодородный слой — коричневый, где-то метр, но все ещё земля. Затем светлая полоса, небольшая Это песчаный слой, я знаю, трогала и проверяла прошлым летом. Тут уже заканчивается видимая жизнь, и хозяевами территории становятся бактерии и грибы. Затем полтора метра глины. Она скорее бежевая, чем жёлтая, но её не спутаешь ни с чем. Сухая глина трескается красивыми узорами. Под глиной снова песчаный слой, глубокий, рыхлый, тёмный. Под ним скорее всего рыхлый каменный слой — водоносный слой, но этого я уже не узнаю, не выкопав колодец. Окончательно заморозив ноги, я слезаю с поваленного дерева и топаю дальше, вверх по ручью. Иногда приходится менять берег — левый/правый, или даже выходить на бугор снова, потому что ручей извилистый, балка глубокая, обрыв стремительный. Но тропинка поможет, ведь у неё двухсотлетний опыт, как минимум. Когда под ногами хрустит старый жолудь, я оживляюсь. Чем ближе к колодцу, тем чаще появляются дубы. Вначале это были совсем юные стройные ребята, а теперь попадаются настоящие великаны. Я начинаю идти быстрее, громче топать, трещать валежником и в конце концов, запеваю песню. Боюсь кабана, потому что. Дикий кабан, он же вепрь, обожает нагуливать сало на питательный желудях. Сосед говорил вчера, что видел в стороне Тракторной плотины зверя. А это не так уж далеко от начала Стишковой и от моей цели. Так что я горланю песни и стучу палкой по деревьям. Зачем я пошла одна? Попить серебряной водицы. Ближе к истоку стали попадаться маленькие ключики, прорывающиеся тут и там, сбоку от основного ручья. Верный знак, что осталось идти совсем немного. В балке становится все прохладнее — из-за крутых «бортов» и огромных дубов. Тут их царство, их вотчина. Когда солнцу удаётся на мгновение пробить столетнюю тяжёлую крону, беглые лучи выхватывают на дне ручья блестящие лакированные бутусы-желуди. Всё кругом усыпано желудями и их крышечками, потому что дубы вытеснили абсолютно всех конкурентов, не оставив им и единого шанса. Тут балка слегка расширяется, будто объятия шире открывает. Я вижу его, стража и родоначальника всей балки. Это огромный раскидистый дуб, отец всех остальных дубов и дубочков в балке. Он настолько старый, что кора в одном месте вспузырилась и начала отваливаться рваными лохмотьями. Несколько веток в центре кроны сухие, побелевшими деревянными мечами протыкают небо. Но боковые все ещё полны жизни, зелени и надежды. Надежда кроется в источнике, что бьёт у корней старца. Холодный ключ питает великана, а тот, в свою очередь, защищает своей тенью крохотный живчик от палящего солнца. Первые рудокопы, что искали здесь уголь, нашли нечто большее. Они нашли источник «живой» воды, ледяной в летний зной и незамерзающий зимой. Это уже потоооом, много позже, учёные взяли пробы и обнаружили присутствие серебра. А простые рудокопы на себе ощутили исцеляющую силу этой воды. Раны заживали быстрее, жажда утолялась с первых глотков. Девушки, чьим богатством была лишь коса, мыли волосы этой водой. Младенцев отпаивали, «выливали испуг». Благодарные люди раскопали место, где бил ключ. Выложили камнем стены колодца, смастерили сток. Накрыли деревянным щитом каменную кладку для защиты от листвы. Можно набрать из стока, подставить банку или бутылку. А можно раскрыть колодец и зачерпнуть прямо из сердца ключа. Кружка, старая алюминиевая кружка времен ещё первой мировой войны всегда стоит на каменном выступе. Сколько людей напоил этот источник? Ни кружка, ни каменная кладка не дадут ответ. Наверное, точный счёт знает только дуб, корнями оплетающий серебряный ключ, кроной укрывая исток жизни.