The Light Is Soft

      Джесси Иден пробирается к ней сквозь комнату, полную народу и шума. Она делает глубокий вдох. Да. Нет. Да. За этим она сюда пришла. Она, может, и сказала себе, что отчасти пришла послушать речи, но это самообман. Каким-то образом она стала циником. Но, как кажется, не достаточным.              — Я не думала, что вы придете, — говорит Джесси с намеком на кривую усмешку на губах.              Эйда пожимает плечами. Пожалуй, в этом она плоха. Она не делала этого уже много лет или, возможно, никогда. Фредди всегда был рядом. К тому же Фредди не считается. Они были влюблены. Они были всем. А Джесси Иден… смотрит на нее подозрительным взглядом, что, учитывая все обстоятельства, вполне понятно. В последний раз причиной, по которой Эйда приходила к ней на такой митинг, была необходимость передать той приглашение от Томми. Сейчас же все как раз наоборот.              — Хотите сходить куда-нибудь выпить?              — Опять? — со слегка обеспокоенным тоном говорит Джесси. — Что такое? Томми сделал что-то…              — Нет, — вклинивается Эйда, — дело не в Томми, — хотя отчасти так и есть. Конечно же. С Томми связано все. Но просто таково есть положение вещей, и она больше с ним не борется, ну, не сильно. Может, пригласить Джесси Иден выпить только потому, что хочет она, идет в счет.              — Ладно, — все еще обеспокоенно говорит Джесси, все еще смеряя ее таким взглядом, будто она нечто, чему нельзя доверять. Что ж, так и есть. Джесси умна. Она одаряет Джесси своей самой лучшей улыбкой и видит, как губы у той колеблются, словно пытаясь улыбнуться в ответ.              — Отлично, — говорит она, — могу я выбрать место?              — Думаю, вам стоит, — говорит Джесси, — это должно быть одно из ваших мест, так что двум женщинам позволят выпить без мужчины.              — Две женщины без мужчины могут делать все что угодно, — говорит она, а затем закусывает губу и пробует помаду на вкус. Ну, вышло несколько прямолинейно. Но теперь Джесси действительно смотрит на нее. — Пойдемте-ка в Гаррисон.              — Гаррисон.              — Да. Если вы не против.              — Там полно людей вашего брата.              — Думаете, я пытаюсь заманить вас в ловушку?              — Возможно, — говорит Джесси, но кивает. — Пойдемте же. Мне завтра рано вставать.              Она ничего не говорит в ответ. Джесси проходит мимо нее к двери, и она следует за ней, каблуки той стучат ритмом маршевого барабана. До чего же глупая мысль. Но она слушает шаги Джесси, когда они идут по улице, и ей холодно, но не слишком, и идут они довольно близко друг к другу, но недостаточно, и она вроде как нервничает. Прошли годы, если не целая жизнь.              Этим утром она разговаривала с Томми о Джесси. «Не спи с ней», — сказала она. «И почему, черт возьми, нет?», — сказал Томми. Вся беседа была бы куда более неловкой, если бы не выяснилось, что Томми, мать его, крутит роман с Альфи Соломонсом.              — О чем думаете?              — О Томми, — говорит она и закусывает губу, но слишком поздно. Она видит, как Джесси сглатывает. — Да неважно.              — Он, — говорит Джесси и бросает на нее взгляд, — сказал ли он что-нибудь обо мне?              — Нет, — говорит он и вздыхает, — да. Типа того.              — Что…              — Слушайте, — говорит она, — знаю, он может быть милым. И я не сомневаюсь в том, что он может быть… обаятельным. В… определенных ситуациях. Если хочет. И вполне вероятно, что вы ему нравитесь. Но он…              — Что, — говорит Джесси, но теперь это не похоже на вопрос.              — Не доверяйте ему.              — Я и сама знаю, — говорит Джесси. Она выглядит разочарованной.              — Как бы то ни было, — говорит Эйда, — я пришла сюда не из-за Томми. Правда. Я не делаю за него работу. Я просто приглашаю вас выпить.              Становится очень холодно. Они почти пришли. Она знает эти улицы: она была здесь всю свою жизнь. Время, проведенное в Лондоне, едва ли считается. Ей до сих пор знаком тут каждый угол. Она пытается сохранить устойчивость в шагах, даже если от нервов перехватывает дыхание. Кто бы подумал, что все будет так.              — Ладно, — говорит Джесси.              Весьма и весьма возможно, что Джесси ей не верит, а также это было бы мудро, потому что она не совсем говорит той правду. Но это та правда, как она полагает, которую нельзя просто так кому-то рассказать. Она мельком задается вопросом, как это получилось у Томми с Альфи Соломонсом. Но нет смысла задумываться о чем-то таком. И она уверена, что Томми совершил нечто совершенно идиотское, например, попытался застрелить Альфи, а потом сказал, что на самом деле предпочел бы потрахаться.              — Мы пришли, — говорит Джесси.              — О. — Она заходит, и шаги Джесси следуют за ней. Ладно. Отлично. Они пришли. Все бросают на них взгляды, а затем пытаются это скрыть, а Гарри уже стоит за барной стойкой. Хорошо. Она пристально смотрит на Гарри и улыбается.              — Вечер добрый, миссис Шелби.              — Торн, — говорит она. — Гарри, могли бы вы дать мне стакан виски? А Джесси — что ей угодно.              Джесси тоже берет виски. Странно. Джесси незачем нервничать, поскольку причина, по которой Эйда привела ее сюда, той неизвестна. Наверное, она все еще думает, что это как-то связано с бизнесом. С бизнесом Томми. О чем Эйда пытается не думать. Она заходит в дверь, ведущую в комнату, в которой ее братья как правило проводят встречи подальше от глаз, а затем ждет Джесси, и Джесси хмурится, но все равно следует за ней.              — Я думала, мы собирались просто выпить.              — Здесь не так шумно, — говорит она и садится за столом как раз там, где обычно сидит Томми. Совпадение, быть может. А может и нет. — Но, если хотите, мы можем вернуться.              — Просто все это как-то…              — Странно. Простите. Я понимаю. Я просто… это не уловка, Джесси.              — Тогда что это? — спрашивает Джесси, но в конце концов садится. Эйда делает глубокий вдох и открывает рот, но не выходит ни слова. О, твою мать. Наверняка она может говорить. Но глаза Джесси гуляют по ее лицу, как будто та пытается там это считать, и она боится, что у Джесси может получиться. — Знаете, я спала с вашим братом.              — Да, — говорит она и моргает, — я знаю.              — Значит, вы и в самом деле здесь не для того, чтобы сказать мне, что он от меня чего-то хочет.              — Я пытаюсь… — говорит она, — я пытаюсь отговорить его чего-то от вас хотеть. Потому что это всегда заканчивается плохо. Но он не очень-то… с ним полная неразбериха.              — Я знаю, — говорит Джесси с намеком на смех. Впрочем, всего лишь с намеком.              — Но мне очень жаль, если вы уже, знаете. Если вы любите его.              — Просто мне одиноко, — говорит Джесси, а потом моргает, будто и сама удивилась. Затем та расправляет плечи и пристально смотрит на Эйду, и, о, это хороший взгляд, еще и слегка угрожающий. — Я знаю, что ваш муж умер от лихорадки. Годы назад. В Лондоне.              — Я понимала, что вы знаете.              — Значит, вы должны знать, каково это. Быть одной, в смысле. И я не стану говорить, что нуждаюсь в мужчине, не стану. Мне нормально быть одной, я не нуждаюсь… Не смотрите на меня так.              — Как? — спрашивает Эйда.              Джесси моргает.              — Не знаю. Я подумала… Разве вам иногда не становится попросту одиноко?              — Становится.              — Хорошо, — говорит Джесси, а затем хмурится, — простите, я не имею в виду, что это хорошо, я просто… Полагаю, вы одна из тех женщин, что не дожидается мужчины, который сделает все за нее. И я подумала, что было бы приятно, будь я не единственной, кому порой становится одиноко. Даже если я и не нуждаюсь…              — Я понимаю, — говорит она. Ей правда кажется, что она понимает. Наверное. Но выражение лица Джесси, как будто на момент они стали подругами, заставляет хотеть что-то сделать. Быть может, склониться над столом и коснуться ее руки. Но нет, она так не может, по крайней мере, пока нет.              — Итак, — говорит Джесси и пробегается пальцами по своим волосам, как будто пытается убрать куда-то руки, — я знаю, каков ваш брат, я знаю, просто иногда мне хочется…              — Кого-то.              Джесси кивает. Эйда дрожит, а затем плотнее закутывается в пальто, но здесь не очень холодно. Им не стоит обсуждать Томми. Ее терзает мысль о том, как Томми держал Джесси в объятиях и… о всем остальном. Не хочется сейчас думать о Томми. Она делает глоток виски и проглатывает, только лишь ей не очень-то становится теплее.              — Значит, вот почему, когда он спросил меня…              — Давайте не будем о Томми, — говорит она и расправляет плечи. — Вы собираетесь пить?              Джесси бросает взгляд на виски, а затем опять на Эйду.              — Что?              — У нас за углом есть дом, — ровным голосом говорит она, — мы можем пойти туда. Здесь немного холодно.              — Нет, не холодно, — говорит Джесси. — Зачем?              — Потому что… — говорит Эйда и замолкает. Твою мать. Плохо дело. У нее плохо получается. Она не может спросить Джесси, ведь Джесси только что сказала, что ей хотелось мужчины, ей хотелось, черт возьми, Томми, а Эйда не может просто так взять и… спросить, сойдет ли вместо этого она сама. Никак нельзя произносить такие вещи. Дело не в том, что это незаконно. Она не собирается начинать переживать из-за закона сейчас. Просто дело в том, что что бы она ни хотела сказать не сходит с ее уст. Нет никаких слов. «Пойдемте со мной». «Пойдемте со мной и поцелуйте меня». «Лягте со мной в мою постель».              — Потому что, — медленно произносит Джесси. Молчание звенит в ушах Эйды.              — Да. Потому что. — К черту. Она Эйда, мать ее, Шелби. Это так. Наверняка ей можно говорить всякое, даже если это всякое в некоторой степени высказывать нельзя. — Потому что мне тоже одиноко. — Джесси смотрит на нее. — Мне одиноко. И необязательно… Вы когда-нибудь задумывались, какого черта мы всегда ищем мужчину?              На стене висят часы, медленно тикая. Она слышит в голове свое дыхание.              — Да, — после очередного чересчур затянувшегося молчания говорит Джесси, — задумывалась. Но, вроде как, когда мы выходим за них замуж, они говорят нам, что делать. Мы ведем домашние дела и говорим, что этого достаточно, но нет. Вот об этом я задумывалась.              — Но я могла бы обнять вас, — говорит Эйда, а затем сглатывает, но оно уже здесь. Оно витает в воздухе или, возможно, падает на стол между ними. Молчание громкое и тяжелое, и Джесси наблюдает за ней с приоткрытым ртом.              — Как стал бы мужчина.              — Нет, — говорит она, — не как мужчина. Но разве вы не думаете… — Она делает вдох. Джесси ждет. Наверняка к этому моменту они обе уже понимают, о чем идет речь. — Разве вы не думаете, что было бы столь же хорошо?              — Может быть, — без молчания в перерыве говорит Джесси, как будто у нее наготове уже был ответ. — Но мне неоткуда знать. Я никогда не пробовала.              — Я тоже.              — То есть, вы говорите, — произносит Джесси и отставляет стакан виски на стол, — дом за углом.              — Да. Именно это я и говорю.              — Там будет ваша семья?              — Нет, — говорит Эйда, — думаю, нет. Наверное. Но у меня есть квартира наверху. Спальня. Я могла бы запереть дверь.              — Вы могли бы запереть дверь.              — Если бы мы хотели, знаете. Потанцевать.              — Я танцевала с Томми, — говорит Джесси, и Эйда вздрагивает.              — Не надо о Томми. Пожалуйста.              — Простите, — по-странному мягко говорит Джесси. — Ладно, мы могли бы потанцевать. Я люблю танцевать. У вас есть граммофон?              — Да. Если никто из них его пока не украл.              Джесси коротко смеется, а затем облизывает верхнюю губу. Эйда старается не пялиться. Правда старается, только вот получается не очень.              — Еще я бы вас поцеловала, — говорит она, и Джесси замирает.              — Что?              — Если бы вы захотели.              — Я не… — говорит Джесси и делает резкий вдох, — я не знаю. Я никогда… Я просто не… Я не думала, что кто-то стал бы спрашивать. Могли бы мы просто…              — Что? — спрашивает она тихо, не желая все рушить сейчас.              — Могли бы мы просто пойти? — говорит Джесси. — К вам домой? И… посмотреть, что случится?              Она кивает. Джесси улыбается ей медленно, медленно, но это происходит, о, твою мать. Нечто в ней чувствуется довольно мягким. Может, из-за виски.              Она улыбается Джесси в ответ.              Пожалуй, не из-за виски.       

***

             Она отводит Джесси наверх. В доме пусто, слава Богу, так что никто не спросит, почему к ней в комнату в одиночку идет одна из девок Томми или почему у нее перехватывает дыхание. И… черт побери, Джесси больше не одна из девок Томми. На самом-то деле никогда и не была. Эйде нужно прекращать думать о Томми. Это не касается Томми. Впервые в жизни это касается только ее самой.              Но в целом все на удивление легко. Она открывает дверь в свою комнату, и Джесси заходит, оглядывается, останавливается посреди комнаты, поворачивается к ней и пристально смотрит, как будто спрашивая: «и что теперь?».              — Мы можем послушать музыку, — говорит она, — или поговорить.              — Да, — говорит Джесси, а затем улыбается, — музыку. Не думаю, что могу сейчас разговаривать.              — Не можете? — говорит Эйда. Граммофон пыльноват, но работает.              — Я вроде нервничаю.              — И я, — говорит она, а затем бросает взгляд на Джесси, которая сейчас закусывает зубами нижнюю губу, почти улыбаясь, но не совсем. — Я тоже нервничаю.              — Хорошо, — говорит Джесси, после чего кивает на граммофон. — Но мы не можем танцевать.              — Песня слишком быстрая? Слишком медленная? Кажется, у меня где-то были другие пластинки…              — Нет, я не об этом. В смысле… — Джесси делает глубокий вдох. — К черту. Давайте потанцуем. Но кто будет…              — Мужчиной, — говорит Эйда и подходит к Джесси, лишь пара шагов, и появляется ее запах. Парфюм и виски. И что-то еще. Пожалуй, Бирмингем. — Никто из нас. Мы и сами прекрасно справимся.              — Да? — с медленной ухмылкой говорит Джесси.              — Да, — говорит Эйда и лишь слегка касается плеч Джесси, но та все равно вздрагивает. Но, кажется, не в плохом смысле. Она притягивает Джесси поближе, и Джесси подходит, делает шаг между ее руками и кладет ладони на талию Эйды.              — Вот так?              — Да, — не совсем ровным голосом говорит она, — думаю, да. Да. Если хотите.              Джесси смотрит на нее.              — Все что хотите.              — Этого довольно много.              О, думает Эйда, но не произносит вслух главным образом потому, что сейчас они начинают двигаться. Она не уверена, кто был первым. Быть может, это всего лишь нечто, подобное волнам, взбирающимся на камни морского побережья, свисту заводского дутья и людям, идущим домой: нечто, что просто происходит. Просто так. Даже если и кажется, что они с Джесси не знают, куда двигаться, она не будет против до тех пор, пока ладони Джесси лежат у нее на талии, прощупывая пальцами ребра Эйды сквозь слои ткани аккуратно, будто Джесси задерживает дыхание. Может, так и есть. Может, и сама Эйда его задерживает. Может, она не совсем верит в происходящее. Свет мягок, мягка становится улыбка Джесси, а затем Эйда кладет другую руку на шею Джесси как раз туда, где заканчивается ткань и начинается теплая кожа. Она чувствует, как Джесси вдыхает, но на этом все: Джесси не отстраняется, лишь руки той на талии Эйды слегка движутся, отыскивая новые места для кончиков своих пальцев. Они продолжают танцевать.              Когда граммофон заклинивает и музыка обрывается, Эйда почти спотыкается. В итоге ее щека слегка прижимается к шее Джесси. Это хорошо. Это хорошо до того, что она на секунду так и остается, и рука Джесси оказывается у нее в волосах, пробегаясь пальцами сквозь локоны, аккуратно ею уложенные накануне вечером. Может, теперь она могла бы поцеловать Джесси в щеку, или в ухо, или в шею. Может, Джесси бы даже не заметила. Но пластинка все еще заедает, трубный глас продолжается бесконечно, и Джесси кладет руку ей на лицо. Касание до того легкое, что она почти и не осознает, что Джесси медленно поворачивает лицо ей навстречу.              — Что? — говорит она.              — Если вы хотите, — говорит Джесси, — знаете, поцеловать меня, то, по-моему, сейчас был бы подходящий момент.              — Сейчас? — говорит Эйда. На сердце тяжело. — Но музыка…              — Да бросьте, — говорит Джесси и улыбается. — К черту музыку. Просто поцелуйте меня.              Она моргает, а затем Джесси наклоняется ближе и целует ее в губы так легко, что она едва ли чувствует. А затем решительнее. А затем целует еще решительнее, запустив руки в волосы, улыбаясь ей в рот, с губами влажными и теплыми, на вкус как помада и сигарета.              — Нам стоит выключить музыку, — в какой-то момент говорит Джесси бездыханным, но все еще самодовольным голосом. Эйда прижимает пальцы по бокам ее лица и целует самодовольную улыбку, но та становится лишь шире. — Разве нет?              — А что потом? — говорит Эйда.              — Я не знаю, — говорит Джесси, — без понятия. Но мы могли бы выяснить.              Она целует Джесси еще раз, а затем подходит к граммофону и поднимает иглу.       

***

             Утром она слышит внизу людей, а у нее в постели спит Джесси Иден. К черту, думает она и целует беспорядок, что из себя представляют волосы Джесси, и Джесси ворочается и улыбается, до сих пор держа глаза закрытыми. Эйда курит сигарету и отыскивает в кармане пальто помаду. К черту: она Эйда Шелби и она несколько влюблена в Джесси Иден, это ее личное дело и ничье больше. Она будет держать Джесси за руку, и они спустятся по лестнице и поцелуются в чертовых дверях, если захотят. Или, может, не в дверях. Но почти. Однажды.              — О чем думаешь? — спрашивает мягким ото сна голосом Джесси.              — Ни о чем, — говорит она и смотрит в окно. — Может, позже мы могли бы что-нибудь поделать.              — Звучит заманчиво, — говорит Джесси.