Колокольчики

Закрытый гроб — это все, что остается от человека в конце его пути. И совершенно не имеет никакого значения, находится там тело или нет. Цинично до безобразия. Ему даже не дали попрощаться. Белый, покрытый лаком, гроб в центре огромного, помпезного и ныне пустого зала, утопающий в практически поглощающем мраке освещенного одной лишь жалкой лампой помещения. С утра его заберут, и у Аякса не будет больше возможности увидеться. Он не знает, придадут тело земле или кремируют. Он даже не знал, были ли у него родственники, семья…хоть кто-нибудь, кому не было бы на него наплевать. Тело… Ингвар… Аякс безжизненно усмехается, осторожно, словно касается не дерева, а тончайшей работы хрусталя, кладет ладони на тяжелую крышку, сглатывая порыв спихнуть ее в сторону. Чтобы с грохотом свалилась на пол, разрезая ночную тишину гулким эхом и скрипом доски, чтобы атмосфера удушающей печали прахом рассыпалась. Прахом, подобно истлевшему телу. Жизнь Ингвара не должна была оборваться так, не должна была так безобразно окончиться. Это больше похоже на высшую несправедливость, словно кто-то отдал абсурдный приказ, который кто-то совершенно бездумно выполнил, не задумавшись ни на секунду, чем это может быть чревато. А цену за это заплатили те, кто не должны были. Да, умом он понимает, что это — закономерность. Ты не можешь служить в рядах Фатуи и думать, что судьба будет милостива настолько, что позволит дожить до старости. Не их случай. Долг солдата: служить, защищать и умереть тогда, когда того потребует случай. Отдать жизнь за Ее Величество и те идеалы, которые она несет в массы. Быть ее Щитом и карающей дланью, сжимающей тяжелый Меч. Но сердце…сердце вот оно — пропускает удар за ударом, тяжело гоняет кровь по телу и бесконечно болит, раз за разом напоминая о том, что Аякс все еще жив. Жив, в то время как человек, который должен был жить, лежит в наглухо закрытом гробу, потому что один камень рассек его, пронзил насквозь. Ради каких идеалов это свершилось? Выполнению какого из планов поспособствовала именно эта конкретная смерть? Ладонь сама собой сжимается в кулак, удар по крышке получается слабым и несчастным, Аякс едва не наваливается на нее всем своим весом, то ли пытаясь все-таки столкнуть, то ли удержаться на ногах, чтобы позорно не свалиться на пол. Он не думает о том, что бы в такой момент подумал Ингвар. «Он ничего бы уже не подумал…» Не думает о том, как выглядел бы сейчас со стороны. «Здесь никого нет…» Не думает о том, что здесь вообще кто-то мог бы находиться в такой час. Мягкий перестук каблуков заставляет вздрогнуть, разом подобраться и едва не схватиться за оружие. Отточенные до идеала рефлексы — ты или тебя — вот-вот сработают раньше, чем успеет сообразить мозг, когда за спиной, словно перезвон сотен крошечных колокольчиков, ласковый голос растекается по залу, отталкиваясь от стен и исчезая где-то под самым куполом, куда сейчас не просачивается ни свет звезд, ни луны: — Любить — это всегда больно. Аякс преклоняет колено, опускаясь вниз прямо так, перед гробом, не смея обернуться и посмотреть на обладательницу чарующего голоса. Не смея посмотреть на Нее. — Ваше Величество, — порывисто выдыхает, едва успевая тайком утереть тыльной стороной ладони нос, чтобы не выдать себя, и низко опускает голову, слыша лишь, как шаги становятся еще ближе. Ему кажется, что она улыбается: какой-то особенной, возможно, слегка отстраненной улыбкой. Аякс никогда не видел эту улыбку, он никогда не видел Царицу. Всякий раз лишь различал очертания силуэта за занавесью. Она казалась ему бесконечно хрупкой и в то же время величественной, способной решить судьбу одним взмахом руки. Нежной и почему-то не прощающей. Он мог бы нарушить все протоколы и прямо сейчас обернуться, взглянуть на ту, что пообещала своему народу свергнуть Селестию. Ту, ради которой жители Снежной готовы отдать свои жизни. — Я сейчас же оставлю вас, — и все же ни подняться, ни повернуться не может, как если бы примерз к полу, вынужденный оставаться на месте и слушать. Слушать, как шуршат одежды при ходьбе, как едва слышно звякают кольца друг о друга, когда Царица складывает ладони у себя на животе. Слушать, как трещит намерзающий на мраморных плитах иней, как он поглощает сверкающий белизной гроб. — Ты горюешь по нему, — констатация факта, Ее Величество не требует ответа, останавливаясь за спиной настолько близко, что Аякс видит краем глаза, как полы тяжелой меховой мантии практически касаются его щиколотки. — Да… — все равно отвечает; весь каменеет, когда женские ладони ложатся ему на макушку, мягко зарываясь в рыжие спутанные кудри. От прикосновения становится тяжело дышать, ком встает поперек горла, грудную клетку сжимает в тиски. Сердце заполошно колотится где-то в ушах, пока мягкие пальцы скользят по вискам, опускаются на плечи и чуть сжимают, выражая в этом жесте больше, чем любое слово. Аякс слышит, чувствует во всколыхнувшемся воздухе, как Ее Величество опускается на колени позади него, а ладони ее ласково гладят пылающие щеки и накрывают дрожащие веки, отсекая весь окружающий мир. — Мне жаль… — колокольчики звенят над ухом, а с души падает камень. Как если бы прорвало плотину, Аякс, задыхаясь, заходится в истерическом плаче — горьком и надрывном. Чтобы до пустоты, чтобы выть так, как никогда больше, чтобы содрогались стены и массивные колонны, чтобы эхо глушило. Царица не опускает рук, собирая ладонями слезы: — Плачь, мой мальчик, — ее голос прорывается как сквозь толщу воды, обволакивает и утягивает за собой, даруя ощущение…безопасности, понимания и бескрайней любви, — плачь от всего сердца. Отпусти его. Он послушно рыдает, вкладывая в это все то, что он не успел или не смог сказать, вкладывая все чувство несправедливости, всю обиду, боль и ярость. Захлебывается слезами, беря ладони Архонта в свои, вжимаясь в них лицом, пока сгорбленную фигуру Царица прижимает к себе, подобно матери, пытающейся успокоить своего ребенка. Ей жаль. А даже если это и не так, Аяксу становится легче. Он приходит в себя, прижимаясь плечом к гробу, все также в одиночестве и, кажется, с момента его срыва проходит совсем немного времени, по крайней мере, до рассвета еще сильно далеко. Спешно поднимается с пола, отряхивая одежду, и буквально в последний раз скользит взглядом по тому, что осталось от близкого человека. И это — тоже отнимут. Все, что у Аякса остается — это опухшее лицо, ощущение ледяных ладоней и удивительное тепло голоса воспоминанием в голове. И фраза, идущая вразрез со всеми наставлениями Пульчинеллы:             «Запомни его. И я буду помнить вместе с тобой…»