никаких таблеток, никаких терапий.

— чего уставился? — колкое, едкое, требовательное августовское солнце в последний раз на сегодняшний день любовно скользит лучами по уставшей москве, передавая её в руки знойному вечеру, машины, словно мухи, рутинно снуют из стороны в сторону, а люди спешат по своим делам, уткнувшись кто — в экран телефона, кто — в собственные мысли. дима кусающимся взглядом оценивает незнакомца, ожидающего вместе с ним автобус на одинокой остановке. его поражает наглость парня, от глаз которого спрятаться хочется: серый топаз радужки словно не оставляет места для побега, препарирует своей пристальностью. наверное, именно поэтому матвеева всегда немного напрягали люди со светлыми глазами, под их рентгеновским взглядом ты не чувствуешь себя в безопасности. — татуировки красивые, рассматривать хочется, — неожиданно откровенно отмечает незнакомец, чей голос звучит как смесь антидепрессантов с алкоголем. его прямолинейность заставляет спрятать обнажившиеся клыки и когти, уступая месту нахмуренным бровям и молчанию вместо ответа. матвеев, в конце концов, пытается быть более открытым к людям и миру в целом. его психотерапевт уверяет, что это должно помочь. когда полупустой автобус наконец-то подъезжает, дима занимает место позади незнакомца. некоторое время кажется, что этот неловкий обмен односторонними любезностями закончится так же, как он и начался — быстро, грубовато и искренне, но матвеев знает, насколько он удачлив, поэтому парень перед ним оборачивается, обхватывает спинку кресла, встаёт на сиденье коленками и протягивает тёплую ладонь — я, кстати, олег кстати олег не обращает внимание, как на него косятся две женщины лет шестидесяти, сидящие справа, и пожимает руку матвеева, которая оказывается полной противоположностью его. дима думает, что он сам полная ему противоположность: тонкие руки, бледная кожа и тёмные глаза, под которыми бензиновыми лужами растекаются синяки от недосыпа — лунный поцелуй. — дима так они и знакомятся.

***

дима выясняет, что олег любит музыку больше всего на свете. выясняет, что у того даже была своя группа в школьные годы, что они исполняли каверы на неумелом английском, что девчонкам нравились, а у соседских мальчишек вызывали смесь зависти с уважением. выясняет, что долго вся эта история не продлилась, потому что — экзамены, университеты, незапланированные беременности и разводы. словом, взрослая жизнь. все разбрелись по разным частям россии в поисках чего-то, и шепс пошёл тем же путем: не придумал ничего банальнее, чем переехать в москву, где теперь снимает однушку почти на окраине и подрабатывает редактором в музыкальном журнале. олег же узнает, что дима всегда тянулся к искусству, окончил художественный колледж и уезжал в китай на несколько лет. узнает, что в его татуировках смысла больше, чем в полотнах многих знаменитых художников. узнает, что с холстов бумажных перешёл на человеческие и теперь оставляет на коже незнакомцев свои узоры. матвеев на себе понимает, что избитая теория про притягивающиеся противоположности вообще-то работает на практике, потому что ощущает, что они с шепсом два абсолютно, казалось бы, разных пазла, которых недоставало для целостности картины. дима пьет кофе без молока и сахара, предпочитает вечер утру и терпеть не может всю поэзию серебряного века, олег же пьёт зелёный чай по утрам, а на его рабочем столе валяется зачитанный до потертых страниц томик стихов блока. дима часто заходит к шепсу по вечерам на работу, чтобы обсудить произошедшее за день: выслушать жалобы олега на коллег (блять, я тебе клянусь, они не видят отличий между техно и хаусом!) и рассказать, как сам он в очередной раз проспал на работу, забыл сигареты и перепутал автобус. дима кристально осознает, что у олега тоже могут быть свои скелеты в шкафу (он, в конце концов, тоже всего лишь человек). может быть, он даже подпирает дверь спиной, чтобы все мертвецы не вывалились наружу. но дима для своих скелетов целое кладбище разбил. матвеев лишь приоткрывает дверь в свою жизнь, держит на безопасном расстоянии, позволяет рассмотреть лишь то, что можно увидеть через небольшое расстояние, сцепленное железной ржавой цепочкой, между дверью и стеной. не даёт увидеть пропущенные приёмы таблеток, шрамы, перекрытые чернильными узорами, бессонницу и затянувшуюся ремиссию с маячащим на горизонте депрессивным эпизодом. также он не знакомит олега с астрид. не потому что боится, что олег очарует её. скорее, наоборот. матвеев топит в кислоте (буквально. марки на языке ощущаются так пиздато) зарождающиеся чувства к парню, не желая привязываться сильнее, потому что будет больнобольнобольно, когда он узнает диму настоящего, когда он уйдёт или не ответит взаимностью. дима выучил, что привязываться небезопасно, это никогда не заканчивается чем-то хорошим. он не для того столько тренировался не подпускать людей к своему сердцу (и неважно, что говорит его психотерапевт на этот счет), чтобы позволить сейчас такому солнечному олегу растащить его на мелкие кусочки. с астрид всё по-другому. их недотношения проверены временем. за все эти годы они приобрели симбиотический характер и по одиночке эти двое теперь навряд ли смогут выжить. астрид не заставляет пить таблетки, спокойно относится к периодическим марафонам как в депрессивном, так и в маниакальном эпизодах, потому что понимает — матвееву это нужно: иначе ему не заткнуть зияющую пустоту внутри. всегда оставляет яркие следы красной помады на щеках и царапины от коротких ногтей на спине, крепко обнимает и держит за руку, когда становится невыносимо. она любит его по-настоящему, и он старается отвечать ей тем же: не пытается её перекроить, как делали все её (не)молодые люди до этого, выслушивает одни и те же ещё невыболевшие слова про отношения с матерью и знает, когда точно нужно предложить выпить. они оба понимают, что отношения между ними навряд ли можно называть здоровыми, что, скорее всего, они утянут друг друга на дно окончательно, но пока у них всё здòрово.

***

однажды, когда антидепрессанты в очередной раз оказываются нетронутыми, время ускоряется, ночи становятся звёзднее, улыбка болезненнее, а дёсны всё чаще встречаются с указательным пальцем, дима стучится в дверь олега в два тридцать, поблескивая бездонными глазами в слабом электрическом свете подъезда, надеясь, что тот откроет. и олег, конечно же, открывает. сонный, тёплый с постели, с отпечатком подушки на щеке и взлохмаченными волосами. и дима со всей силы расшибается о собственные чувства, падает в них — и в объятия олега. шепс неловко посмеевается, не совсем понимая, что происходит, но не расцепляет кольцо холодных тонких рук, а наоборот привлекает мальчишку ближе к себе, затягивая в квартиру. в гостях матвеев у него ещё не был, они соблюдали негласно созданные договорённости относительно личного пространства другу друга, которые дима все же решился нарушить первым. квартира олега была похожа на него: немного неряшливая отсылающая к любви к панку (висящие на спинке стула вещи и немытая посуда, куча листов на столе и цветы, стоящие в странных местах), но уютная, обжитая. димино сердце стучит под тонкой серой футболкой и расстегнутой негреющей курткой так быстро (то ли от близости олега, то ли от чего-то еще), что кажется, что ещё немного и оно окажется у него в руках окровавленным выплюнутым грудной клеткой органом. шепс наконец-то отстраняет от себя парня, но делает это мягко, показывая, что не отталкивает, а просто пытается прояснить ситуацию. — привет, — дима отчего-то шепотом нарушает молчание первым олег на эту реплику только снова улыбается, думая, что парень просто пьян, зрачки расширены от тёмного времени суток и тусклого освещения, а руки подрагивают от внезапной неуместной близости. но тоже отчего-то шепчет в ответ смешливое 'привет', решая обойтись сейчас без лишних вопрос. дима думает о том, что ему невыносимо хочется поцеловать шепса. хочется узнать, действительно ли он на вкус как растаявшее под летним солнцем мороженое, мёд с молоком и ириска, прилипающая к зубам. матвеев ненавидит себя за эти чувства, потому что мысли змеёй обвиваются вокруг шеи, шипят, что страшнонебезопаснонужнобежать, но раскалённое сердце тянется, сжимается и просит принести его в жертву. дима на ногах едва стоит на самом деле, поэтому олег помогает разобраться с уличной одеждой и аккуратно направляет в комнату, придерживая за талию. матвеева ведёт от этих бережных прикосновений. он бы, наверное, возненавидел шепса, если бы не влюбился так сильно. олег говорит о том, что парню нужно прилечь и выспаться, усаживая того, на незаправленную кровать, сохранившую в себе прерванные сновидения. но дима на это совсем по-ребячески мотает головой и снова тянется обниматься, неразборчиво противореча самому себе. он шепчет, что поступает неправильно, что шепсу нужно его оттолкнуть, выгнать и стереть из памяти. но олег на все это лишь успокаивающе гладит по голове, словно жаждущего человеческой ласки уличного кота, обнимает крепче и накрывает одеялом. за окном москва бездушно и строго шумит осенним дождём начавшимся внезапно; редкие в этой части города одиноко горят флуоресцентные фонари, дожидаясь утра, а дима не замечает, как неспокойно проваливается в сон, согревшись в руках олега. утро (или день? для димы время расщепилось до атомов и смешалось с прямыми солнечными лучами, проникающими в комнату через неплотно закрытые тёмно-бордовые шторы) ощущается пистолетным выстрелом, сброшенной бомбой и концом света сразу, потому что голова болит, глаза словно набили раздробленным стеклом, а к каждой конечности привязали по гире. понимание, что он находится не в своей квартире приходит с едва уловимыми звуками мытья посуды на кухне и запахом незнакомых сигарет (астрид курит бонд с фруктово-химозной кнопкой и скидывает домашние дела на диму), поэтому он идёт на кухню, с трудом передвигая ноги. олег оборачивается на шаги, ловко кидает недокуренный кэмел из губ в пальцы, и сверлит взглядом вошедшего парня. он не злится — просто не понимает происходящего. проходит примерно полчаса за которые выясняется, что дима вёл себя вчера мягко говоря странно (у него провал в памяти размером с чёрную дыру и он боится, что наговорил олегу лишнего, показал настоящего себя), а на телефоне обнаруживается куча пропущенных вызовов от астрид и единственное сообщение (от неё же) только с двумя словами: иди нахуй. вина сжирает изнутри: ему жаль, что он поступил так с олегом, ему чуть менее жаль, что он поступил так с астрид. залпом выпивает гостеприимно предложенный чай, наспех одевается и сбегает практически по-английски, бросая скомканное пока, позже напишу, не смотря на шепса, который хмурит брови, скрещивает руки на груди и молчит вслед. словно влюблённый подросток натягивает ворот футболки до самого носа по пути до метро, шумно втягивает запах и глупо улыбается — футболка почему-то пропахла олегом, его кожей, парфюмом и сигаретами. олег пахнет как прекрасная ошибка, кэнди-флип и солнце. влюблённость колется, зудит под кожей и так и норовит соскользнуть с языка. спустя пятнадцать минут приходит лаконичное: «думал, останешься еще хотя бы на полчаса. напиши, как доберёшься до дома :)», и улыбка на губах матвеева зацветает снова.

***

следующие несколько дней дима проводит время в постоянных переписках с олегом под пристальным взглядом астрид. он знает, что она всё понимает относительно чувств матвеева к шепсу. думает, что это очередное увлечение, которое пройдёт после того, как (если) они переспят, но дима чувствует, что пустил олега на территорию, на которую ещё никто до этого не заходил. он разрешил шепсу пробраться под кожу, пошёл на неоправданный риск, понимая, что закончится все это клубным туалетом и испачканным экраном. и все ради того, чтобы хотя бы ненадолго прикоснуться к солнцу. астрид уверена, что матвеев просто в мании, поэтому безъязыко наблюдает со стороны за тем, как он мало спит, много рисует и порывается уехать в питер автостопом. она эти симптомы уже купировать научилась, поэтому варит ему кофе, помогает выбрать действительно хорошие эскизы, которые в будущем можно монетизировать, чтобы было чем заплатить за квартиру в следующем месяце, обнимает, обещая, что в питер они обязательно съездят. у матвеева руки постоянно трясутся, глаза темные воспалённо всматриваются во всё вокруг, пытаясь зацепиться за обретшие цвета мир, а мозг словно наэлектризован. от него пахнет табаком, красками, акациями и розовыми камелиями. через два дня дима оказывается у олега дома снова. только теперь он не непрошенный гость, но желанный. олег сам пишет ему с предложением выпить пива и посмотреть что-нибудь на нетфликсе (господи, спасибо, что ты есть думает матвеев), парень тотчас же собирается и тратит последние деньги на такси, коротко бросая астрид, что вернётся не скоро. у олега дома тепло. это сравнимо с ощущением давно забытого чувства, когда ты всё лето проводишь у бабушки в деревне, которая только и делает, что целует тебя в щёки сухими губами с притворно громкими чмоками, печёт пирожки с картошкой, а на улице пахнет последождевой травой и осознанием, что вся жизнь ещё впереди. дима не до конца улавливает суть монолога шепса, внимание не хочет фокусироваться на чем-то одном и мысли скачут, спотыкаясь друг о друга. мозг в огне, хотя дима внешне почти спокоен: его выдают пальцы рук, нервно отбивающие ритм по краю стула, на котором он сидит, и наэлектризованный взгляд нетфликс они вообще-то заменяют просто разговорами, а вместо пива пьют чай. по мелким деталям в поведении димы, олег понимает, что что-то глубоко не так, это чувство фоном размазывается, словно боль в зубе, тянущая, ноющая, но ещё не настолько надоедливая, чтобы что-то с ней делать. в этот раз больше говорит обычно немногословный дима, энергично размахивая руками, а олег просто внимательно смотрит нечитаемым взглядом, иногда все же перехватывая диалог. тихо кипит чайник, жужжит холодильник, вместо полноценного освещения — фиолетовая светодиодная лента, на часах почти час ночи, сигаретный дым смешивается со временем, которое размывается, тает, дробится, и дима снова его не ощущает. рядом с олегом тепло, как не бывает ни с одним человеком. единственное желание-действие, которое бьётся тахикардийным сердцем в черепной коробке, выражается одним простым словом — поцелуй. дима не может перестать думать об этом, суетится, постоянно меняет положение тела, пытается случайно не коснуться олега, пока они смотрят какой-то абсолютно дурацкий фильм и сидят на тесном потёртом диване с плюшевым пледом (матвеев не может прекратить гладить его подушечками пальцев, потому что очень мягко). у димы руки подрагивают, звук словно через толщу воды; он идёт на сделку со своей дырявой совестью, клянётся, что он не даст себе все разрушить, не утянет парня за собой на дно — и легко, робко, едва ощутимо, касается своим мизинцем мизинца олега. шепс, отозвавшийся на этот несмелый, невесомый жест односекундно, сосредотачивает пронизывающий, отрезвляющий взгляд на димином лице, кажущимся эфемерным, диффузным в холодном свете экрана ноутбука. матвееву сначала хочется извиниться, сделать вид, что ничего не произошло, но он идёт ва-банк и сталкивает их губы в концесветном поцелуе. и блять. олег отвечает. сердце вырывается из груди и падает к олеговым ногам, потому что дима этого не ожидал (но соврет, если скажет, что не надеялся). перед глазами были натуралистичные картинки, где его называют педиком, хуесосом, пидорасом, отталкивают и, может быть, даже бьют по ебалу (за дело, кстати), но никак не притягивают ближе и проталкивают язык в рот. если это трип, то самый охуенный из всех, что когда-либо были у матвеева. поцелуй выходит мокрым, некрасивым, колючим и искренним. дима — голодный до ласки, смешной и с начинающей затягиваться дырой в сердце, олег же с растрёпанными волосами, нахально-самодовольной улыбкой и эффектом селективных ингибиторов. матвеев снова несмело, на пробу, боясь, что это было только в его голове, мажет алеющими губами в противоположные. олег на это лишь ухмыляется, тянет парня на себя, усаживая на собственные колени и просовывает руки под толстовку. — мог бы и разрешения спросить вообще-то. думал, ты джентльмен, — запыхавшись и раскрасневшись насмешливо произносит олег, пытаясь сфокусироваться на лице напротив — иди нахуй — я надеялся, что будет все же наоборот комната сейчас — сосредоточение нежного электричества и вселенная до большого взрыва. ебучая сингулярность. воздуха мало, неозвученные чувства искрят прикосновениями, а мозг выхлорирован, лишён каких-либо мыслей, и диме так хорошо, как не было, кажется, никогда. его психотерапевт сказал бы, что пациент находится на пике маниакальной фазы.

***

счёт времени теряется, звонки от астрид сбрасываются, сигаретные пачки постоянно опустошаются, а таблетки также остаются лишь названием в рецепте. дима уговаривает взять олега выходные на пару дней — ну пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста, никуда не денется твой журнал — и остаётся у него. они создают своё маленькое государство, мир, вселенную, где всё функционирует только по их правилам. они постоянно целуются, занимаются сексом, принимают ванну вместе, курят одну на двоих, выходят на декабрьскую жалящую морозом улицу только за сигаретами, заказывают доставку еды, делятся мыслями, смотрят глупые шоу, переплетаются пальцами, чувствами и, кажется, каждым атомом. дима все также практикует ненамеренную депривацию сна, мало ест, проживает в сутках семьдесят два часа, смотрит на олега маниакально-влюблёнными глазами и обещает его нарисовать. олег же смотрит обеспокоенно-непонимающе, потому пытается задавать вопросы, от которых матвеев отмахивается и тянется за поцелуем, как бы говоря забей, всё в порядке. дима осознает, что их импровизированный медовый месяц (и неважно, что не было ни предложения, ни кольца, ни клятв) продлится, если повезёт, еще несколько дней, а если нет — всё закончится через пару часов и, заснув, он проснется с зудящим желанием вскрыть себе вены и разнюхаться, чтобы хотя бы еще ненадолго сохранить мир цветным. чтобы скрыться от этих навязчивых мыслей, смешивающихся с их героиново-чистым счастьем, парень запутывает пальцы в мягких тёмных волосах, невесомо гуляет подушечками по лицу, стараясь ухватиться, высечь на подкорке каждую родинку, ямку и шрам; оставляет укусами эскизы на теле — дим, ну только не на шее, нам же не четырнадцать — кутается в чужой шерстяной свитер, пока курит не свои сигареты прямо в постели. ни один из них не поднимает тему касательно статуса их отношений. вероятно, потому что это размоет границы между их созданным подкупольным мирком и реальной жизнью со своими умертвляющими заботами и путанными правилами, которую они оба пытаются игнорировать, пока часы равнодушно и мерно ведут обратный отсчёт до сгораниях полноценной вселенной. суммарно они проводят вместе пять дней или же сто двадцать часов семь тысяч двести минут четыреста тридцать две тысячи секунд, которые ощущаются целой вечностью и ничем одновременно.

***

дима чувствует затягивающейся петлёй на шее, как время замедляет свой ход, веки тяжелеют, а бесцветные мысли червями копошатся в голове. он наспех одевается, невесомо целует олега в пахнущую табаком макушку и бродячим котом выскальзывает в ванную, чтобы смыть с себя же себя. кофе не бодрит, пустой взгляд фокусируется на по-больничному белому стеклу кружки, переползает на спящего шепса и утыкается сам в себя на экране заблокированного телефона. дима чувствует себя брошенным в похмелье после затянувшейся вечеринки. мысли тяготят, заставляют стыдиться прежней неуместной лёгкости и беспечности. олег просыпается ближе к вечеру, потому что режим сна они сбили к хуям вообще-то, а матвеев за это время успевает съесть себя заживо, похоронить, позволить занять своё место доппельгангеру, злобному сиамскому братику. шепс зовет его к себе в кровать, утыкается носом в шею и — предлагает переехать к нему. матвееву кажется, что ебнулся не только он. но олег приподнимается, опираясь на локоть, гранитноокрашенным взглядом внимательно смотрит, ждет ответа. дима лишь отрицательно качает головой, планирует план побега и кутается в теплые объятия. — почему нет? — поверь, ты захочешь от меня съехать в первый же месяц — ну вот и проверим дима лишь снова болванчиком в несогласии мотает головой, закрывает глаза и позволяет знакомому металлическому вкусу совершённой ошибки расцвести на языке, а вине — метастазами в теле. когда вечер перетекает в полночь, матвеев молча собирается к себе под тяжёлым взглядом олега, думающего (очень громко, кстати), что это он всё испортил. нет, ты здесь ни при чем, я бы с радостью поселился с тобой, пустил тебя по вене, закинулся вкусом и назально употребил, но ты, блять, действительно устанешь от меня — гоняет в голове мысли дима, но не выдаёт и слова, прекрасно понимая, что зачем-то принимает решение за двоих.

***

астрид встречает ревниво, холодно. дима знает, что заслужил, потому что под футболкой всё ещё теплятся прикосновения чужих грубоватых подушечек пальцев, а под ребрами полыхает вылупившаяся влюблённость. дима в итоге спит больше одиннадцати часов, играет в молчанку с астрид (знает, что девушка ждет извинений, но не видит смысла в них, потому что с радостью отмотал время назад и совершил все ошибки снова. урок не усвоен.), зло желает ей припомнить такие же исчезновения на несколько дней, но вовремя наступает себе на горло. олег звонит. дима сбрасывает. шепс забрасывает сообщениями с извинениями. матвеев настаивает, что всё в порядке, что ему действительно нужно было идти и парень здесь вообще ни при чём. ему не верят и оставляют это без ответа. дима ненавидит себя за то, что всё ломает в очередной раз, пятится назад и прячется, не может довериться, боится, что его оставят и в итоге оставляет первым. депрессивные фазы для него намного разрушительнее по сравнению с маниакальными. находясь на этой стороне своего двухполярного мозга, он пьёт чаще, нюхает больше и саботирует все отношения. олег ему действительно дорог, ему не хочется делать больно, отталкивать, бежать от него и прятаться, но матвеев знает, что в себе сдерживает ураган по разрушительной силе схожий с разрывом атомной бомбы. поэтому хочет обрубить всё сейчас, чтобы шепсу не было так больно. боли в целом не избежать, но её можно значительно уменьшить. астрид первая нарушает молчание спустя два дня, задает сначала несмелые вопросы, а потом срывается на истеричный крик, быстро успокаивается и бросает, что по-настоящему он нужен только ей, что только она по-настоящему его знает. девушка душит заботой, но дима, в целом, не против. он, кстати, не будет против, даже если сейчас солнце взорвётся, земля разверзнется под ногами, а все люди исчезнут. равнодушие, оцепенение, безразличие — от названия суть не меняется — вместе с кислородом ползает по венам. ему не грустно, ему не плохо, ему — никак. жизнь превращается в бесконечный самоанализ, олег заебал сниться, а астрид снова становится самой собой: болтает без умолку, обнимает успокаивающе, варит кофе и чертит дороги на двоих. а еще крутит косяки и кладёт на язык марки. дима думает о том, как было бы охуенно переспать с олегом под лсд. мёртво фантазирует, как бы было тягуче, словно сахарный сироп и липко как жвачка к джинсе. они бы растворились друг в друге и запутались во времени. ха. но олег больше не звонит, теряясь в быту, работе и алкоголе. дима оставил пачку сигарет, полосатый шарф и ножевые на сердце, растворившись без объяснений.

***

спустя две недели дверной звонок трелью разрывает тишину, матвеев плетется, открывает, даже не смотря в дверной глазок. похуй. астрид забыла ключи, скорее всего. и застывает на месте. олег. пиздец. к удивлению, мир не рушится, войны не заканчиваются, вирусы мутируют дальше, и жизнь в целом продолжается. но у димы холодок по спине и многотонная вина. у олега снежинки ещё нерастаявшие на шапке, щёки красные от мороза и потухшие глаза. дима не говорил свой адрес, потому что его квартира воображаемой сигнальной лентой была обмотана: сюда нельзя, небезопасно, расследуются нравственные преступления. — охуеть, — выдыхает дима вот так вот. не привет. не пока. охуеть. — я соскучился вот так просто, а у димы все кости наружу и вата в голове после бессонной ночи. такого олега обнять хочется, отогреть после кусачего мороза, уткнуться носом в красный вязаный шарф и вот так жучками в янтаре застыть во времени. но вместо этого матвеев только смотрит отчужденно, взглядом пытается прогнать-спасти, безмолвно уверяет, что он пропащий давно и с ним ничего путного не получится. осознание своей нехорошести, паршивости, бракованности дымится, обезъязычивает, хотя хочется сказать так много всего. шепс снова начинает извиняться, нелепо жестикулируя в неудобной дутой куртке, говорит о том, что злился, обижался, хотел обсудить все, но останавливал себя. матвеев мёртвенно-рыбьими глазами-стеклышками пялится, пытаясь запомнить, как парень выглядит в лучах утреннего солнца, пробивающегося на лестничную площадку сквозь мутное болезненно-жёлтое подъездное окно, потому что ну вот сейчас они видятся точно в последний раз. и вроде всё хорошо, вроде бы никто не умер, и день обещает быть уютно-морозным, и солнце яркое, хоть и не греющее ни черта, но чувство надвигающейся катастрофы, очередной непростительной ошибки, второй хиросимы нависает над ним. в черепную коробку забирается абсолютно дурацкая, шальная, словно пуля, мысль. он хочет всё честно рассказать олегу, просто посмотреть на его реакцию, узнать, сможет ли он выдержать новую искренность. потому что по безголовости своей или отчего-то ещё надеется, что чудеса, хоть крайне редко, но случаются (бессознательное нашептывает, что свой счастливый купон он обналичил еще в день их встречи, дальше всё зависело лишь только от матвеева, который снова некрасиво и с грохотом всё проебал) — олеж, — он его вообще-то никогда так не называл, — слушай, тебе нахуй всё это не надо, поверь мне. у меня ёбанная биполярка, наркотическая зависимость и токсичные отношения, длящиеся пять с хуем лет, заебавшие нас обоих. в подъездной тишине парень словно со стороны слышит свой голос, улавливая в нём истеричные нотки промозглого отчаяния. вау. он, оказывается, всё ещё способен на хоть какие-то, пускай и излишне киношные, эмоции. олег, оглушенный правдой, подыскивает нужное слово, жест, интонацию и спустя тянущиеся клейковиной долгие несколько секунд выдаёт аффектное: — понятно лучше бы он двинул в ебло, назвал блядью и психом, чем это мягкое понятно. с математически выверенными бесцветными «по» и «но», но акцентным «нят». ощущение, словно их засунули в дешёвую мелодраму, созданную только лишь для того, чтобы поиграть на чувствах зрителей, только усиливается. или же просто усиливается димина дереализация. он уже не понимает — гротескный сон это или абсурдная реальность. во всём виновато это ёбаное солнце, что подглядывает в окно, пуская свои лучи как спрут щупальца, тыкая ими в зрачок заточкой. такого солнца быть зимой не должно. всё неуместным кажется, матвеев уже почти что жалеет о своем поступке, но чувствует себя теперь намного свободнее: весь этот груз, волочившийся за ним беспрестанно, разделяется теперь на двоих. каждому по сотке. олег, всматривается в тёмные глаза, пытаясь просканировать, залезть в чужую голову; диме сначала хочется ощетиниться, закрыться, громко хлопнуть дверью, но голос его психотерапевта жужжит на фоне, напоминая о необходимости избавляться от старых паттернов поведения. — так и будем стоять? — первым не выдерживает олег, — к себе ты меня, очевидно не пригласишь, так, может, хоть ко мне поедем и всё спокойно обговорим? дима кивает, спешно заскакивает за почти разрядившимся телефоном, печатая астрид, что вышел прогуляться (сразу же получая в ответ лаконичное «?», потому что она знает: пока дима в депрессии, на улицу он выйдет только если начнется ядерная война, потому что так суицид перестанет быть затянувшимся), чертыхается, раздумывая стоит ли переодевать поношенную домашнюю с разводами выплюнутого кружкой кофе толстовку и нелепые пижамные штаны в клетку, но в конечном итоге оставляет всё как есть. в такси едут молчаливо. москва неприветливо питается холодным солнечным светом, поглощая его, словно черная дыра, редкие снежинки неловко падают на всё подряд и сразу тают, будто бы извиняясь за свое существование таким образом. дорога кажется слишком долгой, дима рассматривает татуировки на своих пальцах, рассматривает кроссовки, рассматривает небритого ещё непроснувшегося таксиста центральноазиатской национальности, рассматривает несуразный, отрешённый пейзаж за окном: слишком страшно перевести взгляд на олега. в лифте поднимаются также старательно отводя друг от друга глаза. тишина своей громкостью разрывает ушные перепонки, позволяет мыслям пожирать изнутри. в квартире олега что-то неуловимо изменилось. может, она привычного беспорядка лишилась или же её владелец подгнил изнутри от онкологией распространившихся по всему телу чувств, невидимо оставляя эту плесень на всех предметах вокруг. все слишком стерильно вылизанное. стены не белого цвета, мебель несуразная и кричащая (советское наследство), но матвеев всё равно почему-то чувствует себя как в больнице. к тому же, здесь слишком холодно. молчаливо снимают верхнюю одежду, олег наливает воду в чайник, а дима ютится на кресле, подобрав колени к себе и оперев на них голову, стараясь занять как можно меньше места. неловкость и вопрос что вообще происходит? чешется у обоих на кончике языка. дима разрывает тишину первым хриплым как дела? , на что шепс хмыкает, разворачивается всем корпусом, подходит к парню, смотрит сверху вниз и выдаёт: — да ты, блять, издеваешься, дим? матвееву на это нечего ответить, потому что вопрос действительно дурацкий и неуместный. он только сейчас решается открыто посмотреть на шепса: тот выглядит уставшим, постаревшим лет на пять точно, с лёгкой щетиной и колкой болью во взгляде, но все равно красивыйкрасивыйкрасивый. дима кажется увядшим: он марафонил несколько дней к ряду (в этот раз даже астрид забеспокоилась, боясь, что тот отъедет), поэтому всё его тело вибрирует безжизненностью. возможно, если подойти поближе, то можно уловить замогильный запах. татуировки выцвели будто, кожа белее снега стала, контрастируя со сливово-зелеными венами, губы все в кровоточащих ранках. ему в зеркало на себя смотреть стыдно, поэтому он неосознанно избегает любых отражающих поверхностей. олег несмело руку приподнимает — будто сам себе удивляется — и запутывает её в угольных волосах, нежно проводя от макушки к затылку. дима смотрит бездомной собакой и льнет к прикосновению, ожидая удара, потому что не заслужил, потому что провинился, потому что облажался. но удара не следует — вместо него пальцы пробегаются по скулам, задерживаются на искусанных губах и снова возвращаются в волосы. эта внезапная нежность как звонкая пощечина, как выстрел в упор, как сердечный приступ на чьей-то свадьбе. она лишняя, неуместная, но отрезвляющая. дима притягивает олега ближе, утыкается ему в живот, желая только, чтобы его простили, дали еще один шанс, потому что сейчас он точно-точно все исправит, обязательно перестанет юзать, начнет стабильно брать заказы на татуировки и возобновит походы к психотерапевту. он судорожно шепчет весь этот бред, сжав околевшими пальцами шепсов свитер, не в состоянии успокоиться. только бы олег его простил, только бы ему быть нужным. в итоге все заканчивается тем, что они перебираются на кровать, сталкивают губы то агрессивно-разжигающе, то умертвляюще-нежно, пытаясь вложить в поцелуи все слова, повисшие между ними. диме кажется, что он чувствует себя как утопленник, которого удалось спасти. он будто бы отталкивается от самого дна, выныривает из-под воды и судорожно хватает ртом воздух. олег, кстати, ничем не отличается от него. они не занимаются сексом, нет. просто лежат, впитывают друг друга снова, обнажают своих скелетов в шкафу — от самых старых, детских еще, с килограммовыми слоями пыли, к которым не прикасался никто уже давно, до самых новых, еще с ошметками несгнившей плоти на них. олег впервые за время их знакомства упоминает старшего брата, с которым у него непростые отношения, сочетающие в себе безусловную любовь, детскую обиду и зависть. упоминает лучшего друга, который своеобразный, резкий, но вообще-то классный пацан, давно хочу вас познакомить. упоминает про разрушающую эмпатию, ненависть к конкурентной среде, из-за которой он из университета вылетел — просто сдался под давлением, просто надоело, просто заебался — что потом повлекло за собой еще большие сравнения с братом, который всегда, как бы не выкладывался олег, был на два шага впереди. пока парень выговаривается, матвеев крепко и успокаивающе сжимает его ладонь своей, показывая, что он рядом, что — как бы банально и клишированно это не звучало — любит его таким, какой он есть, что для него он уже самый-самый-лучший, а родители шепса могут просто пойти нахуй. дима за три сигареты, несколько глубоких вздохов и ментальное сдирание эпидермиса рассказывает про свою дисфункциональную семью с эмоционально-незрелыми родителями, в которых отец алкоголик, а у матери синдром спасателя. рассказывает про буллинг в школе, про первый грамм в шестнадцать, про парня, который съебался на следующий день спустя двух лет отношений, узнав о димином диагнозе. рассказывает про астрид, которая стала поддержкой и опорой, про их спонтанную свадьбу в маниакальном бреду — прикинь, я был женат — жизнь в китае, скандальный развод и снова совместное сожительство. рассказывает, что его это доебало, честно говоря, но он снова и снова к ней возвращается, потому что эта девчонка стала единственной, которая его в любых состояниях принимает. — но ты же её не любишь. и вы оба отравляете друг другу жизнь — олеж, — ему понравилось использовать именно эту форму имени парня. звучит очень мягко. ему походит, — я, блять, это прекрасно понимаю. и она тоже это прекрасно понимает. мы на месте топчемся, мы привыкли друг к другу. но у меня сейчас ты появился, — неловкая пауза после неожиданно вырвавшейся искренности, — я хочу тебе соответствовать, хочу вылезти из этого цикла шепс лишь тяжело вздыхает, шепчет, что они со всем справятся, и дима отчего-то верит, утыкается носом в шею и проваливается сон. наконец-то спокойно, наконец-то не холодно. за зимой придёт весна, время прекратит то ускорять, то замедлять свой ход, зиплоки больше не будут разбросаны по карманам, ненаход — казаться концом света, таблетки перестанут игнорироваться, незаметно выкидываться или смываться в унитаз, а созависимые отношения исчерпают себя и каждый пойдёт своим путём, оставшись лишь воспоминанием и поздравлениями с новым годом и днём рождения.