Вендиго

Анфим был прямолинейным и дичился богатой одежды, будучи привыкший к простым вещам. В его глазах, дышащих степным жаром, как у дикого зверя, читался живой и гибкий ум. Пусть он и держался поначалу на стороне, отчужденный от светской мишуры, но после высказал искреннее уважение тем людям, какие приютили его. Анфим рос на глазах, и Валерий с Евгешей оглянуться не успели, как перед ними оказался высокий юноша с длинной талией, густыми бровями и тонкими пальцами. Манеры светские, а внешность — волнующая и шепчущая. Бархатная кожа, стальные глаза, тугие кудри, твердые губы. Анфим рвался во все интрижки. Стал любовником одной графини, но о том прознал ее муж, и тогда состоялась первая дуэль Анфима. Граф, поражающий своей угольной красотой и острыми глазами, вышел из нее с пулей в животе, а Анфим светской публике понравился после того с еще большим азартом. Все стали наседать на него, считая его за диковинку, интересную и чуждую, но звание бретера юноша все никак не рвался получить, к ужасающей тоске светских дам, какие желали отчаянно видеть в нем того самого!.. Который избавит объект любви от соперника и станет любить страстно и ревностно, оберегая своим пылким, цыганским жаром… Прямолинейность Анфима частенько становилась причиной иных скандалов, в каких на него особенно возмущались «интеллигенты» в тонких перчатках и с идеально ровной стрелой пробора в волосах. После таких стычек Анфим долго возмущался: почему это он обязан соглашаться с мнениями других людей, если эти самые мнения ему кажутся сущим бредом? Ведь не просто так существует понятие «дискуссия», ведь не дураки же из латыни выжимали такое емкое словцо? Валерий усмехался и начинал читать нотации, а Евгеша журила Анфима за его чрезмерно любвеобильную страсть к спорам. Ту графиню Анфим быстро забыл. И ее золотые волосы, и дорогую голубизну глаз, и белое, мягкое тело, и ее любовь к томным вздохам и почему-то неизменно желтым платьям. Графиня против своего забвения возражала страшно, писала письма, одно из которых, дышащее устрашающей любовью и цветочными духами, Анфим бросил в ящик стола, даже не вынимая листок целиком из конверта. Потом графиня успокоилась, прекратила надоедать, перестала даже смотреть в его сторону, но неизменно жаждала его ответных взглядов, едва они вместе появлялись на балах или иных вечерах. Страдающая фигура оскорблялась неизменной апатией Румянцева. И весь свет видел их безмолвную драму, где он — капля, сорвавшаяся с небес, а она — впитавшая ее в себя озерная гладь, пошедшая тревожными, бесшумными кругами… Анфим от этой любовной истории быстро перешел к другому увлечению, пылкому и неожиданному, но оно как влитое вошло в раскаленное сердце юноши. И вот, Анфим Румянцев, цыганский сирота, наряженный в знания, манеры и рубашку с надушенными воротничками, самозабвенно рванулся в пламя. Ротмистр Древков, высокий, в темном пиджаке и с безукоризненно небрежной прической, с льдом прозрачно-голубых глаз и мягким изгибом аккуратных губ, прижал его к бортику пустующей террасы, куда выходили, дабы передохнуть от духоты, царящей на этом светском губернаторском вечере, и поцеловал. Пьяный Анфим охнул, схватился за отвороты воротника и отцепил ротмистра от себя, чтобы заглянуть ему в глаза и задохнуться дымом, которым они дышали из-за страсти, пылающей в груди. С деланной скромностью Анфим взглянул на его горячие, мокрые губы, отцепил руку от его одежды и, заглядывая ротмистру в глаза, сжал его пах, чем вызвал томный выдох юноши. — Анфим Валерьевич… — В чем дело? — с фальшивым недоумением вопросил Анфим, не прекратив со мстительностью ощупывать чужое достоинство. — Что-то не так? — Вы — бес, вы знаете это? — Юноша с плотоядной улыбкой подался к его губам, но Анфим повернул лицо, и поцелуй пришелся в щеку. Ротмистр низко хохотнул — его забавляла эта игра, натягивающая возбуждение и страсть. — Непокорный, непредсказуемый… — Простите, — выдохнул Анфим и убрал руку, двинулся бочком. Ротмистр схватил его за пояс и прижал к себе, как в каком-то сокровенном танце. Блестящие глаза полыхнули снежинками, и Анфим вновь ощутил, как юноша ворует его дыхание вместе с пылким, напористым поцелуем. Их губы обжигали, притирающиеся тела выжигали искры, и мало им стало этих детских, наивных ласк. Они приняли решение сбежать прочь. — Ко мне? — К вам, любезный, если поклянетесь не убить и не оклеветать. Древков сжал его руку и пылко поцеловал тонкие пальцы: — Клянусь вам, ваше благородие. В дилижансе Древкова любовники мужественно воздержались от поцелуев и касаний, находя в этом какое-то почти целомудренное начало. Ехать приходилось долго — из почти сердца города прочь в деревни. Зайдя в дом, опоясанный высокими пихтами и яблонями, и едва дойдя до спальни, случайные любовники накинулись друг на друга и сплелись всем, чем только можно. Ненужная одежда полетела на сомкнутый ночным мраком пол, тишина заполнилась жаркими поцелуями, вздохами и постанываниями. Древков повалил его на кровать, вклинился меж его ног, и оба стали путаться в брюках друг друга, привлекаясь обезумевшим зверьем к оголяющимся лоскутам кожи. — Любезный, да ведь это вы — бес, — прошептал сорвано Анфим и, ощутив мягкий укус на шее, запрокинул голову и блаженно рассмеялся. — Из чего был сделал вывод? — Соблазнили простого мальчишку, даже своего имени… не назвав… — кое-как закончил Анфим, потому как вся страсть, которая кипела в нем, в ладони Древкова обрела вес и была готова вот-вот расплескаться фонтаном благости. Ротмистр сжал его волосы, и Анфим царапнул его ребра, кругами на воде темнеющими под светом луны; Анфиму дышалось неимоверно тяжко, и сама тяжесть чужого тела давила и вынуждала тлеть и расплавляться. — Родион, — коротко поцеловал Древков. — Родион… Родя!.. — зажмурился Анфим и выгнулся дугою, с озверением выцеловывая открытую шею ротмистра и оставляя на ней блаженно блестящие следы слюны, потому как носом уже не дышалось. И так, ловя ртом воздух и слюнявя чужую шею, рыча проклятья и имя любовника, растворяясь в лунном свете и мимолетном ощущении эйфории, степенно утешаясь, точно взмыленная лошадь под ладонью хозяина, Анфим впервые осознал в себе зернышко двоякости. Ее обнаружение было лишь вопросом времени. Анфим не дождался утра, не стал окунаться во мрак сновидений. Едва ротмистр заснул, как Анфим отвлекся от его мерно вздымающейся груди и покинул поместье, миновав изумленного дворового. Мужик свел гусеницы бровей. Сомнения отпали, ведь юноша был в богатой одежде, но тут же принимались вновь терзать крестьянскую душу — мало ли, что богатая одежа, все равно ведь что украсть мог. Мужик даже проводил Анфима до ворот, где его уже ожидал дилижанс — спросив, Анфим узнал, что тот караулил «на всяко разно случайность», и насупился. Какая-то ничтожная обида на возницу вынудила Анфима остановить лошадей у рощи. — Б-барин, да вы чего… Испуганный тон и бледность щек над темной бородой почти что испугали и самого Анфима. — Что не так? — Я б довез до дому, мне не в тягость, никак это не… — Ай!.. — махнул ладонью Анфим, выпрыгивая из коляски. — Зачастил… Все, езжай. Давай, нечего!.. «Эх!..» — мотнул головой возница. Анфим двинулся к поместью прямиком через рощу, изгибающуюся всеми стволами, вплетающуюся сухими венами ветвей, изрытых ажуром листвы, в горящую ледяными веснушками плоть ночного неба. Тропинки не было. Цыган шел, вминая в землю девственные травы. По левую руку расползались замерзшие волны шиповника, особенно чернеющие в ночи. Анфим бы не обратил на них никакого внимания, если бы не шорох, произведенный, как ему показалось поначалу, проснувшимся рябчиком. Застучали ветви, хрупко царапая друг друга, как самыми кончиками ногтей по волоскам на руке. Луна, затекающая в черное кружево крон, выхватила из черного мрака изгибы коры, замершие в воздухе волосы, мех травы. И тут ветви заволновались, и из них стали выдаваться сухие, длинные волосы; лунный свет лизнул повисшую в воздухе белизну, испещренную черными царапинами и изрытую острыми провалами. Анфиму сделалось душно, дыхание завихрилось в горле, и тут нахлынул порыв ветра, сдувший остатки самообладания и достоинства; юноша сделал вдох, и белизна, увитая лунным светом и ветром, обрела четкие, резкие грани, шумящие сотнями метелей, тысячами войн, миллионами умирающих в агонии людей… Пыльная паутина залепила рот и глотку. Анфим ощутил тепло, стекающее по щекам. Судорога схватила шею. Страх сжал живот. В ушах шумело, гудело, рвалось с надрывом. Кричащие и стонущие, шумящие и лязгающие, вопящие и сходящие с ума переплетения звуков вырывались из шумящих, пустых глазниц, заполненный воняющими железом червоточинами. Боль скрутила юношеские ребра, бросила все тело в жар и дрожь; единой волной вымылись из разума любые звуки, и тишина оглушила Анфима, упавшего на колени, отползшего прочь от переплетенного шиповника. Уже много позже Анфим сумел оценить свои действия как чистой воды трусость, нахлынувшую на него под влиянием момента. Убегая прочь, он не думал о том, куда он уносится и зачем. Важно было, от чего он скрывается. Животный страх не нуждался в взвешенных аргументах. Древков здорово изумился, едва, выйдя вслед за сонной служанкой в гостиную, увидел сидящего там Румянцева. Смертельно бледный юноша дрожал, колени его были измазаны в земле, на щеках застыла пыль, а сознание не желало фокусироваться.

***

Только утром от него удалось добиться внятных объяснений. Столовая была освещена блеклым, стерильным солнцем и янтарными кругами электрических ламп. Древков, сияющий изнутри, был голоден, но стыдился своего аппетита при вялом, едва соображающем Румянцеве. — Я, верно, перепил, — вот, как ответил цыган на ночной визит. — И померещилась всякая ерунда… — Очень, очень славно, что вспомнили вы в первую очередь обо мне. Я б не вытерпел, если б узнал, что вы в той роще и остались, — позволил себе игривость Древков. Румянцев поставил локоть на стол и уронил подбородок на ладонь, грустно усмехнулся. Заметил игривость, но продолжать ее не желал. — А вы, кажется, выпускник моего же училища?.. Завязался разговор, который окончился уже у самых ворот поместья Румянцевых. Разобнявшись и расцеловавшись, юноши расстались, и Древков повернулся уже, чтобы приказать поезжать обратно, но его остановил оклик: — Вы тут всегда желанный гость, Родион Владимирович. — Завтра вечер у Типуновых, — неожиданно сказал Древков, вынувшись по пояс из коляски. — Могу вас пригласить? — Можете, конечно. Премного благодарен за приглашение. — Отсыпайтесь, — неловко. — А у вас невеста, кажется? — смущенно, вспоминая портрет в гостевой спальне. — По расчету, верно, — вспоминая о нем же. — За приданное? — вспоминая о не шибко красивом изгибе губ. — Не только лишь, — уклончиво, вспоминая о ее смехе и начитанных речах. — Завтра можем обсудить эту часть подробнее, если вам так любопытно.

***

Графиня Кирианова тоже находились на том вечере. Появление Анфима, идущего плечом к плечу с Древковым, не осталось без внимания. К счастью, большая часть собравшихся ничего не знала о драме этих душ, потому и сами участники этой трагедии не стали гримироваться и толкать пылкие речи. Графиня и не смотрела в сторону Румянцева. Румянцев же весь вечер обращался лишь к Древкову и заведенным вот-вот знакомствам. Спустя час графиня покинула вечер в сопровождении своей подруги. Анфим проводил ее стальным взглядом. Спустя минуту к нему подбежал лакей: — Вас графиня Кирианова просят, сказать пару слов желают… Она была все такой же — золотой и небесной, в платье цвета одуванчиков, с браслетом и колье цвета жемчуга, серьгами — каплями крови, запахом — лавандовым полем. В саду было темно и пусто, сомкнуто, точно в колыбели. — Ты так и не родила, — сказал первое, что пришло в голову, Анфим. — Я сейчас в положении, — повела плечиком и закуталась плотнее в свой белый капот, вспоминая, как жалилась любовнику на желание иметь ребенка. — Пока этого не заметно. Но скоро живот станет расти. Через месяц, думаю. — Ты любишь его? — тихо, вспоминая эти же ночи, когда жар отцвел, и остался только запах духовной любви, едва-едва пробившейся сквозь телесное влечение. — Все-таки? Любишь ведь? Он… он жив?.. Глухая тишина навалилась на голову. Оборвались крики и хохот веселящихся в янтарном свете людей, ветер остановился шелестеть цветами. В следующий миг червоточины глаз сменились светлыми камушками, запавшими в темные глазницы. Графиня набросила руки ему на шею и поцеловала его в уголок губ; прижалась своим горячим и гибким телом, и Анфим по давно уже забытой привычке нашел ее ягодицы. Оттолкнул он ее так же, как полицейский отпихнул бы юродивого. Белые ладошки лентами скользнули по его шее и воротникам, сжали руки. — Анфим, будь же счастлив. — Сашенька… Последний раз она заглянула в его лицо и сжала пальцы в кулаки, не желая смиряться с тем, что меж ними все давно кончилось, обрезалось раскаленным ножом именно в тот самый момент, когда ее муж написал письмо с приглашением на дуэль младшему Румянцеву. Заместо любовников они стали друг другу как названные брат и сестра; воспоминания о былой страсти покрылись пылью. Анфим подумал, что Древков так за него не цеплялся, и страсть их быстро стала крепкой дружбой. Графиня подумала, что в петле Анфим свернет себе шею. Подумала, пожала его пальцы, обернулась, прошелестев юбкой, и удалилась прочь. — Жив он или мертв?.. — спросил сам у себя Анфим, смотря на удаляющуюся коляску. Яркие, медовые от электрических ламп внутренности поместья Типуновых вынули из его мыслей все тяжелое и тревожное. Древков все пытался увлечь его питьем и угощениями, толкал его и в игры, где ставками были на деньги, а какие-нибудь заколки и серьги; усадил его рядом с собою и вынудил играть в фанты. По итогу этой нелепой, пьяной — и от того пошлой — игры Анфим поцеловал тоненькую кузину младшего Типунова и сел у нее в юбках, выпил, под всеобщий крик и вздохи, целую бутылку водки, а после этого своего задания ощутил ясную потребность выйти. Сборище, похороненное в карамели, восхищалось цыганским пламенем и колдовством; бедная кузина Тупинова-младшего попеременно краснела и бледнела, вспоминая его горячие губы. Сам Типунов-младший качал головой и кривил в улыбке губы, и, не имея прямого влияния на кузину, заявил во всеуслышание, что графиня, не так давно почтившая поместье своим визитом, была некогда любовницей младшего Румянцева. Завязались споры, размышления о чувствах и о любви, сюда же приплели национальные проявления страсти и прочих чувств. Кончили тем, что Анфима, только-только вышедшего из уборной, где он успешно избавлялся от водки не без поддержки Древкова, заставили петь песни. Все очень расстроились, узнав, что цыганского он не знает, и застыли, едва Румянцев, тронув струны, стал петь; гостиную затопило слегка хрипловатое альтино. Дослушав, гости завозились и стали кто хлопать, кто восхищаться и просить сыграть и спеть еще что-нибудь. Так довеселились до утра, то краснея, то бледнея, то веселясь, то печалясь. Стали расходиться. Ларион, близкий друг Типунова, вызвался сопроводить всех до поместий. Половина гостей осталась в поместье Типуновых. Анфим вывалился из коляски и точно бы рухнул лицом в пыль: Ларион успел схватить его за пиджак и уберечь от падения. — Перепил! — Дудки, — буркнул Древков, которого его окрик, кажется, разбудил. — Цыгане не напиваются. — Водка не берет — зато чары женские… Анфим только покачал головой, вялой от выпитого алкоголя и бессонной, веселой ночи. Рассвет едва ли тронул землю — скромно, но не без нежности бледные лучи ощупывали верхушки елей, кленов и берез, составляющих рощу у реки. Коридоры встретили Анфима холодной тишиной, целиком его удовлетворившей. Он сам заставлял слуг не встречать его с вечеров, потому что это последнее, в чем нуждался бы его пьяный, взбудораженный разум. В отсутствии старших Румянцевых поместье окутывалось в плотный, беззаботный кокон. Тихо зашелестела ручка двери. Юношу скользнул в свою спальню. Замер — но всего лишь на миг. Губы его скривила усталая усмешка. — Граф Кирианов… Не ожидал вас здесь увидеть, знаете ли. — Анфим расстегнул жилет и охнул, дернул кистью. На пол упала игла, с пальца стала сочиться кровь. — Вот и раз… Подложили иголку. Когда и кто успел?.. — про себя пробормотал он и обратился к графу, ощущая уже смутную тревогу: — П-право, вы могли бы и не просить слуг молчать о себе… Так и запугать недолго. Знаете, не в обиду вам будет сказано, но я уже было решил, что вас уж и не стало давно… А намедни вспоминал об вас. Граф, сидящий на стуле спиной к нему, странно дрогнул, как перед припадком, обмяк и единым движением скользнул на пол, как легкий женский шарфик падает со скамьи на траву. Кровь расползалась ярким пятном по животу. Свет, льющийся в окно, выхватил из теней фарфоровую бледность острых черт красивого лица; пыльными опалами зажглись глаза, с глупой бессмысленностью смотрящие в потолок. Что-то в груди Анфима сжалось. Он подошел к графу, опустился на колени и огляделся, обернулся. Сон? Кошмар? Но как же — дыхание и запах от воротников рубашки, стучащее в бешенстве сердце, страх, передавивший горло? В ушах застучало, едва Анфим опустил глаза вниз, на графа, красивого уже мертвой, выцветшей, восковой красотой. Мертвец, самый настоящий мертвый у него в комнате. Бездыханное тело, и чье же? Графа! Мужа девушки, которую он, Анфим, некогда желал; мужчины, которого он убил… Ладонь легла на почти черный центр пятна, закручивающийся, точно зрачки хищника, и провалилась сквозь кожу, мышцы, внутренности и кости, коснулась мягкого ковра, деревянного пола; весь Анфим рухнул в эту горячую, железную червоточину. Неясная, судорожная боль прошлась от кончиков пальцев и до истошно рвущегося на части сердца, а оттуда, вместе со стремительной кровью, по остальным членам — и в голову, ослепляя. Мрак застлал череп. Кожу залепило что-то теплое и глухое, безмерно бесконечное, царапающее; в рот, в ноздри, уши и глаза забилось горькое и влажное; остановилось, замерло все кругом, сдавило крепче, до костей. Тишина, одна только тишина выламывала человеческую потребность в живом и смертном. Анфим завопил и стал плеваться, пытаться содрать с лица эту дрянь — и внезапное облегчение накатило светом и белой чистотой. Ресницы разлепились, слезы вымыли из глаз теплую глухоту, по глотке прочь рванулся страх и ужас, сорвался с губ рвотой, слезами, слюною и рыдающим кашлем. Служанки нашли барина, сидящего на полу у кровати и сжимающего голову. Первая ахнула и стала ломать руки. — Послать надо за кем-то!.. — шипящим шепотом выдохнула она и расплакалась. — Сейчас Васеньку за лекарем погоню, — сказала вторая. — А ты — не реви! Выпил он — разве тут плакать надо? Смеяться только!.. Подумаешь, перепил… Не буянил — и славно…

***

Лекарь вздохнул, покачал головой с какой-то особой нежностью, поправил сухими пальцами стоящие в вазе соцветия чистеца. Анфим не помнил его имени, но прекрасно запомнил лицо, похожее на мягкую подушку, набитую перьями птенцов. — Налицо простая лихорадка на фоне разыгравшихся нервов. Вы сюда на каникулярное время? — До августа, — пробормотал Анфим. От подушки пахло лавандой. Он всем сердцем ненавидел лаванду. — В юнкерском учусь, первый год окончил. — Из рекомендаций вам советую прогулки. Тут роща неподалеку — живописная, как раз для утешения. Гуляйте, цветите… — Доктор… — Анфим тронул волосы и царапнул лоб, борясь с собой. Любопытство оказалось сильнее. — Вы ведь тогда… на дуэли… к-контролировали… — Не вспоминайте об этом, только лишние волнения, — стал подниматься со стула мужчина, и Анфим резко схватил его за руку. — Граф, — резко прохрипел Анфим. — Он жив?.. — Тише вы, тише… — Лекарь погладил его пальцы. Голос, подобный той же наивной мягкости и нежности, утешал и успокаивал. — Еще месяц назад был жив. Пуля не вошла ни в один из органов, только раздробила ребро. — Господи… — Отдыхайте. Едва дверь за лекарем закрылась, юноша сжал лицо в ладонях и беззвучно закричал, связываясь на постели в тугой ком боли и ужаса. Аппетита не было, и Анфим, любуясь нежным солнцем и прохладным ветром, решил последовать совету лекаря. Терраса раскладывалась ажурно вырезанными деревом. Ступеней было пять. С третьего Анфим привычно спрыгнул прямиком в траву. Спрыгнул — и захлебнулся криком, завалился назад, ушибся затылком о ступени и вжался в бортик террасы; занозы впились в подушечки пальцев. Нежная трава, вошедшая в самый цвет, мерно покачивалась. Земля, поросшая ею, дышала. Отталкивала Анфима самой своей сутью. Побледнев и нахмурившись, Анфим ушел в столовую. Тут в глазах у него потемнело, в голове все завертелось и накренилось, и его вырвало желчью. — Ваше благородие, — сочувствующе пробормотала Марфа, принимаясь наводить порядок. — Когда там родители прибудут? — Через месяц должны… Анфим сплюнул в ведро с водой горькое послевкусие.

***

Вечером с визитом прибыл Древков. — Я от служанки узнал, что у тебя лекарь был. — Язык без костей у нее… — А у тебя пальцы, — нахмурился Древков, поправляя цветы в вазе. Понюхав их, он сморщился. — Написать — не судьба? — Что написать? «Приедь скорее и утешь меня, ты один в силах приласкать меня…» — Прекращай. Это что у тебя такое на пальце? Где порезался? Не тиф? — Какой тиф, Родя, прекрати уже! Увидал же точку, черт глазастый… — Такой, Фимочка! — Какой я тебе Фимочка… — От кого цветы? — От служанки. Древков тяжело вздохнул и опустился на постель, где лежал, уставившись в потолок, младший Румянцев. Его кожа стала тонкой, ярче обозначились вены на руках и висках. — Влюбился? — без предисловий и долгих вступлений спросил Древков, сцепив пальцы в замок. Анфим разлепил губы. Зубы обозначились полупрозрачными стекляшками. — Родя, ну что ты за человек… Пытаюсь разозлиться на тебя, а все не выходит, будто вынуждаю себя щенка пнуть. Не знаю я. Может, и влюбился. До лихорадки… — В Ирину Алексеевну, что ли? — Какую еще? — Вчерашняя, с какой ты не намеренно полюбовно свелся. — А-а, она… Древков рассмеялся. — Родя, выбрось цветы эти, я тебя умоляю. Возьми — и в окно, в окно… Букет полетел в небо, рассыпался на темно-сером фоне и рухнул во двор. Древков высунулся в распахнутое окно и заулыбался: — Пойдем-ка гулять. Выйти не получилось. Едва ступив на траву, Анфим услышал миллиард визгов, как если бы каждая звезда на небе вонзилась в череп и стала вскрывать ткань мозга на мелкие лоскуты. Вновь земля стала втягивать его в себя, стараться пожрать его, выломать корнями все кости, забиться вовсюда жирной, черной массой. Мир кругом завертелся, как увитая цветастыми лентами карусель; далекое и огромное стало рвать Анфима напополам. Очнулся он на скамье террасы. В ушах было неприятно. Анфим коснулся — и увидел на пальцах кровь. Древков сидел тут же на стуле и перебирал пальцы, смотря на него распахнутыми глазами и молча спрашивая: что это? откуда и почему? Анфим проглотил рвотный позыв, но слезы подавить не сумел.

***

Всю следующую неделю он не в силах был встать с постели. Весь мир сложился в миллионы раз. Четыре стены, два окна, стол и стул, кресло, кровать с балдахином, небрежная лепнина на потолке, книжный шкаф, соседствующий рядом со шкафом для одежды. Всю неделю жар, текущий от висков и разрывающий их, вскидывался к потолку и мазал яркими пятнами по лепнине, и гипсовые узоры то уносились к небу, становясь второй бесконечностью, то наваливались на юношу тяжестью, вкладывая его в гроб. Изредка узоры заволакивала тьма, и из нее сплеталась терпкая фигура графа Кирианова, так похожая на убитую морозом вишню. Темные глаза в раме из пчелиных лапок наблюдали, губы — малиновые пастилы, помазанные медом, — растягивались в улыбке, поджимались в неудовольствии, приоткрылись, выпуская течь по подбородку и шее густой кагор… И тогда он протягивал свои длинные и тонкие пальцы, так похожие на женские, и гладил лицо Анфима чистым холодом, овладевал им — от ключиц и до судорог в щиколотках. Таинство это было больнее смерти в пламени, унизительнее удара в пах, но не было более Анфиму никакого способа избавиться от греха, и потому он, не находя себя в человеческом мире, подставлял мертвецу всего себя, искупляясь, — лишь бы земля не ревела и не резала разум. Порою сквозь мрак и тягучий мед пробиралась фигурка закутанной в карамель Сашеньки. Она раздевалась, бросая раскаленное платье на пол. Волосы растекались золотыми лучами, высокие груди наливались ягодным цветом, холм меж ног был усыпал одуванчиками. Анфим смотрел на нее и видел, видел все ее сердце и душу, и целую вечность сидела она на краю постели, потея всем своим голым телом. Живот ее рос, рос на глазах, и на глазах одуванчики пушились и облетали, груди опускались, волосы пышнели, глаза — сияли; под кожей большого живота, испещренного белями полосами и голубыми венами, возились ручки и ножки, и вот одна ручка сунулась изнутри в живое нутро, и разорвалась плоть, и потекла кровь… Юноша плакал и трясся, сбивал одеяла к ногам или оборачивался в них целиком, чтобы после выбраться из них целиком мокрым и с обезумевшими глазами. Точка на пальце раздувалась, заполняла подушечку, вопила, распахивая свой дьявольский глаз; крики, гомерический хохот, визги и лязги молотили по стенам его двухоконного гроба, и дрожали занавески, истекала слезами лепнина, соль тошнотой разъедала губы. Спустя неделю стало легче. Мир вздохнул — и мягким покрывалом оглушающей тишины накрыл землю. Анфим велел набрать ванну, умылся в лавандовом мыле, спустился, чтобы выпить чая. Все казалось ему впервые увиденным. Тихий дом был знаком лишь смутно, как сквозь туман. Вкус сладкого чая не желал осознаваться. Прихват от занавесок лежал на полу — это была крепкая бечевка с кистью на конце. Обвязав один край около кисти, Анфим сплел петлю дрожащею рукою. Его не покидало ощущение абсолютной правильности принятого решения. Нечто глубокое не позволяло ему быть, так и к чему нарастать язвой и сочиться гноем? К чему пытаться вплавить себя глубже в нежную плоть, ломая существующие устои? К чему, отобрав жизнь, жить дальше самому? за кого, за что? На что жить разочарованием и болью? Стул — под люстру. Длинный конец — около железного прута. Выдержит? Выдержит. Тонкие пальцы крепче сжали сплетенную петлю. Кожа обтянула костяшки, зажглась белым, неживым. Анфим всхлипнул; с его ресниц сорвались крохотные капли слез, потекли по бледным щекам. Сквозь мутную пелену юноша увидел там, на самой грани, рядом с виском, падающего со стула мертвеца, и страх залепил жирной землей все лицо… Древков, скромно приоткрывший дверь и увидевший стоящего на стуле и держащего навязанную на люстру петлю, тут же оказался рядом и… застыл в преступной нерешительности, положил дрожащую ладонь на столик. Анфим, словно бы удивившись ему, забыл о своих намерениях, и чистый страх отпустил его сердце. Облегчение мягким снегом утешило душу. — Добрый вечер, — пробормотал Анфим, сжимая во взмокших пальцах веревку. — Ты… ко мне? — К тебе, — хрипло подтвердил Древков и сжал кулак, процарапав по столику ногтями. Анфим медленно отпустил веревку и опустил ноги, садясь на стул. Глаза его взметнулись вверх, где все болталась петля. — Выдержала бы. Крепкая. Сам плел. Такие на лошадей обычно накидывают. Я еще в шесть лет научился. А моей названной сестре сейчас столько же. Родители все равно любят. Не родные — а любят. Евгения Валерия любила так сильно, что лишилась титула. Меня любили даже после того, как Наташка родилась. Любили же… Разве я нужен был? А они любили даже так. Даже когда не за что было гордиться и нечем кичиться — любили… — Юноша повернул к Древкову трясущуюся голову. — Пойдем к графине Кириановне. Пожалуйста. Мне извиниться перед ней нужно. И перед графом тоже. Я очень перед ними виноват. Он… он меня на дуэль вызвал… — Я знаю об этом… — И я застрелил его, а за что? За то, что любил его жену? Женщину, с какой он венчался в церкви? — Фимочка… — Жену!.. Он спасал ее честь, свою честь, честь двух фамилий защищал перед самим Богом, а я… Напрасно Древков старался прервать его задыхающуюся, быструю речь, покрываемую захлебывающимся из-за слез кашлем. Анфим умолк только тогда, когда Древков крепко обнял его и стал целовать в волосы.

***

— Откуда ты такое знаешь? — Тетка моя деревенский оккультизм любила очень. Странная женщина, но уважаемая. Познакомлю вас как-нибудь, она цыган любит страсть как сильно… — Подобно тебе? Древков просыпал смешок и кольнул палец Анфима. Бусинки крови потекли вниз и капнули на воротник сорочки, расплываясь там раздавленными ягодами. Оставив горячий поцелуй на губах Анфима, юноша оборвал нить, сунул, щурясь, в окровавленную иглу и стал вышивать красные крестики по нижнему краю белья. За окном вздыхала природа. Мутная вода неба мешалась с молочными разводами облаков. — Сколько тебе полных лет? Крестов дóлжно столько же вышить… Анфим лег так, чтобы ластится макушкой к ляжке друга. Перевернутое лицо Древкова выражало сосредоточенность, изредка брови дергались — едва игла неловко тыкалась в пальцы, знавшие иглу и нитки только в училище. — Семнадцатый год идет. Глаза Древкова замерли и уперлись в томные глаза Анфима, и тот хмыкнул. — Вот тебе и… — Древков покачал головою: — Какой юный! Я бы и не помыслил… А графиня… — Старше, — просто ответил Анфим. — Много старше, но я правда… будто хотел быть с ней. После дуэли все сошло на нет. Желание высказать другу все-все о своем душевном состоянии, распороть грудь и показать тот самый гниющий разлом, вынудивший Анфима заделаться мистиком и суеверным глупцом, стало невыносимым. И он высказал, закрыв глаза, чтобы не видеть лица друга. Дослушав сбивчивые объяснения, Древков положил работу на постель рядом и, наклонившись, поцеловал Анфима в бровь. — Кабы я тебе не верил — не стал бы сейчас пальцы иголкою колоть. Все сделаем, все отмолим. Что с того, что ты в призраков с такой силою веруешь? Я, стало быть, и сам начать должен. Ты же друг мой любовный, Фимочка. — Я не верую, — прошептал Анфим. Древков вздохнул и стал вышивать дальше. — И все же… Чем ты раньше укололся? — Вернулся от Типуновых, стал снимать жилет, да игла, видно, за подкладку была воткнута. Я и укололся. — Кто же подложил… — Кто угодно, — почувствовал раздражение Анфим. — Да хоть ты. Чего так глядишь? — Просто не понимаю, как ты можешь быть таким умилительно тупым. Анфим ажно сел, чтобы целиком обжечь друга изумленным взглядом. — Ты подложил?! — Да какой там!.. Фимочка! — Древков бросил шитье и стал… копаться в шкафчиках спальни. Белье полетело на пол, за ним брюки, жилеты, рубашки и пиджаки. Следом — бумаги, письменные принадлежности, книги… И Древков, не прекращая буйствовать, почти рычал: — Я давно догадался, но не желал обижать тебя и твою память своими речами, состоящими из одних только догадок. Друг из меня никакой, я только как любовник понимаю — ты обидишься, ты станешь злиться и фырчать… Но как друг… Как друг, Фимочка, как друг искренний и влюбленный, я тебе скажу сразу и без сожалений, потому что я устал от твоей слепоты… Он залез в шкафчик у кровати и вынул на свет… Распечатанный конверт, пахнущий цветочными духами. От кого, кому — все было указано тонким, хрупким почерком. — Вот, Фимочка. — Древков перевернул конверт и вытряхнул на ковер свернутую втрое бумагу. Следом на нее рухнул комок нитей. Лицо Древкова засветилось. — Вот! Я как знал! Нити заговоренные. И игла, невесть откуда взявшаяся. Графиня твоя и воткнула. Она ведьма, Фимочка… Я ведь и сам любил ее когда-то, как мальчишка, любил за ее наружность и смех, за руки, за эти ее подаренные мне взгляды… Фимочка, я сох без ее любви, как лебедь без своей лебедушки! Думаешь, изнывая от любви к женщине, будет тяжело заприметить в ней иное? Как ты этого не увидел?! — Хочешь сказать, я не любил ее? — спокойно, тихо вопросил Анфим. Древков качнул головою: — Быть может, она просто любила тебя в ответ, и потому больнее ей было с тобой расставаться. Графиня злилась на мужа за то, что тот взбаламутил воду в вашей мирной гавани, и всю злобу направила на тебя. Ежели быть ей с мужем — то быть целиком, телом и сердцем, душою и разумом. Так и решила. От того и пошла. И стала ткать до тебя свою магию. — Ведьмы не могут быть такими, — покачал головою Анфим. — Какими же? Женственными? В этом и имеется половина их магического и бесовского. Анфим с пустотой во взгляда наблюдал за другом, сжигающим комок нитей. После этого Древков достал припрятанную служанкой иглу, какая уколола палец Анфима, из шкафчика и переломил ее. — Родь, скажи мне одно только… — Что же? — поцеловал Древков его волосы. — Граф… он жив? Древков пожал плечами. — Они в городе сейчас. Никто не знает. И я тем боле…

***

Анфим стал чутким; более зауважал одежды с вышивкою, сделанную изумительно способными руками Родиона Древкова. В глазах Анфима, обычно дышащих чародейским пламенем, наблюдалась теперь невротическая осмотрительность. Дождавшись своего семейства, юноша расцеловал всех и простился, возвращаясь в город. Сходя с крыльца, Анфим вздрогнул всем телом и глухо всхлипнул.

***

На вокзале его напряжение расправило свои могучие крылья. И Анфим петлял между людей, как солнечный зайчик среди тысячи таких же, беснующихся в водопаде. Весь он обратился в сплошную стрелу. Расталкивал людей, бесился, когда отпихнутые дамы принимались жаловаться и пищать. Столько людей, столько лиц, столько разговоров и речей: печальных, веселых, горьких, первых или последних, долгожданных или болезненных в своей недосказанности; старое и молодое, сплетенное разного рода узами, женское и мужское, сливающееся одеждами и запахами… — Графиня! — отчаянно крикнул Анфим, и половина его фразы вернулась в глотку сиплостью. Люди расступились, и Анфим туго вырвался из общей массы, чтобы ничего не найти ни глазами, ни зачастившим сердцем. Тогда Анфим поправил воротник пальто и растрепавшиеся под картузом волосы, смахнул украдкой слезы, проступившие на глазах от сильного волнения и, бросив последний долгий взгляд на уходящий со станции поезд, отвернулся и направился прочь, сжимая ручку чемодана и насупившись, так что все видели в нем бывшего гимназиста или настоящего студента, но никак не юношу, до паники боящегося одиночества, любви и рассыпчатой по весне земли.

***

Граф Кирианов почти силою затолкал свою жену в купе, чтобы та и не подумала оборачиваться, и женский локоток вонзился ему в живот; зашитая дыра от пули взорвалась болью. — Бес!.. — тихо, в испуге от своего необдуманного жеста всхлипнула беременная девушка, садясь на застеленную койку и закрывая покрасневшее лицо ладонями. Граф покачал головою и накрыл ладонью ее макушку. Жена замерла; замерло и тепло в ее животе. — Жив будет, Сашенька. — Я люблю его, — прошептала она. — А я тебя, — просто ответил он, садясь напротив. Железная дорога шла до самой родной деревни графа, где его ждала Земля, какая помогла ему справиться с честью своей фамилии. И крестик на шее графини колол ее белую грудь, под которой зрело дитя ведьмака. И не венчались они в церкви, в противу всем обычаям. И графине казалось, что лучше бы она тогда позвала на дуэль — и погибла бы… от руки любимого…

***

Ночной ветер, дующий из черной лесной чащи, доносил тихие шорохи трав и веток, шепот мертвых. Мужчина зажег свечу, и огонек, нисколько не боявшийся ветра, выхватил из тьмы спокойное, бледное лицо мужчины, над которым возвышался, вынуждая его поднять голову, исцарапанный олений череп с благородными рогами. Свеча потухла, упала в траву. Безмолвный череп, повешенный на ствол высокой березы, смотрел своими бездонными провалами глазниц. Ветер гулял от уха до уха. Тишина шептала что-то мерное и утешающее. Шелестела трава. Плакал мужчина. Безмолвствовал олений череп.