"Процесс"

       – Сними их, – командует Максвелл, чувствуя неприятную шероховатость белых перчаток на своей коже.        – Мне будет больно, – наигранно обиженно мурлычет Алукард в самое ухо. Энрико хмыкает в ответ и ведёт носом, давая понять, что он не настроен на словесные игры. Вампиру не остаётся ничего, кроме как повиноваться. Как только белая ткань покидает его ладони, на тыльной их стороне тут же выжигаются печати Кромвеля, принося такое непривычные ощущение боли. Зато бледная тёплая кожа теперь ощущается ярче под подушечками длинных пальцев.        – Тебе так нравится командовать мной, маленький ватиканец? – зубы Алукарда опасно близко к тонкой шее, и он проводит длинным языком от яремной ямочки до уха. Максвелл шумно выдыхает и хватается за чёрные, будто бездна, волосы, дёргает за них, выражая протест. Это не первая их встреча, но Энрико всё ещё боится, что Король Нежити решит пополнить ряды своих слуг за счёт души Максвелла.       Алукард торопится, ведёт пальцами по впалому животу, оглаживая выступающие кости таза, спускаясь ниже, к брюкам, с намерением стянуть их. Энрико перехватывает его руки, недовольно цокая.        – Сначала ты, демон.       Вампир ухмыляется и отстраняется, стягивая одежду. Он бы мог просто поглотить её, ведь костюм давно стал частью его тела, но Максвелл ещё в первую их ночь пресёк подобное. "Слишком ненормально," – сказал он тогда, вызвав у Алукарда смех: как будто факт того, что епископ делит постель с вампиром, нормален.        – Доволен, мальчишка? – вампир склоняется к Энрико, нависая сверху тёмной тенью. Тот криво улыбается и тянется к губам.       Алукард в бою истинное чудовище, но удивительно нежен и умел в постели. Где он смог научиться всем премудростям соития, Максвелл не знал и знать не хотел, да и возможности не было: вампир изматывал его своей страстью, и всё, о чём епископ мог думать после, так это сон; а до процесса Энрико слишком занят стремлением утолить съедающее его вожделение, чтобы задавать такие вопросы.       Максвелл тихо стонет, когда вампир проникает в него. Плоть привычно растягивается, даря сначала неприятное, но затем такое сладостное чувство заполненности. Их тела жмутся ближе, сплетаясь конечностями, двигаясь как единый организм. Комната наполняется жаром, и Энрико жадно хватает воздух, пока из его горла вырываются непристойные стоны. Пальцы беспомощно шарят по спине Алукарда, пытаясь ухватиться хоть за что-нибудь, но оставляют лишь красные полосы. Король Нежити обхватывает его руками и резко переворачивается на спину, из-за чего Максвелл, тихо вскрикнув от неожиданности, оказывается сверху. Он удивлённо смотрит в глаза вампира, и тот криво ухмыляется:        – Подвигайся и ты, Ваше Преосвященство.       Энрико недовольно щурится, но упирается ладонями в грудь Алукарда и медленно поднимает таз, а затем опускает с характерным лёгким шлепком.        – Демон, – тихо и измученно проговаривает Максвелл, пылая внутри от гремучей смеси смущения и возбуждения. Король Нежити лишь довольно хмыкает, располагая ладони на бёдрах Энрико. Тот двигается сначала неуверенно, опасливо, но затем наращивает темп, отдаваясь мимолётной власти над процессом. В своей голове Максвелл старательно избегал называть всё происходящее "секс" или "занятие любовью". Это именно что "процесс" – необходимый, естественный и часто неконтролируемый. "Процесс" не может быть обусловлен любовью или другими высокими чувствами – единственное, что порождает его, это неизменные законы мироздания. И кто такой Энрико, чтобы противиться им? После "процесса" Максвелл каждый раз думает о том, что это неправильно, что он как глава 13-го отдела Ватикана не имеет права делить постель с адовым отродьем – и он действительно верит в это до тех пор, пока новая волна невыносимой похоти не захлёстывает его и на зов слабой жаждущей плоти не приходит демон с алыми глазами.       Энрико прикрывает глаза, заглушает мысли в голове и полностью отдаётся ритму, что они с Алукардом создали. Максвелл с запозданием реагирует на резкий выпад вампира, севшего на постели и прижавшегося к нему. Пока пара губ соединяются в поцелуе, переплетая языки и стуча зубами, руки с нечеловечески тонкими и сильными пальцами бродят по тощему телу, в конце концов зацепляясь за ягодицы и сжимая их.       "Давай-ка я тебе помогу," – проносится в голове Энрико чужой голос, и вот уже ритм меняется, становится быстрее, агрессивнее. Максвелл подстраивается под него, удобнее располагая руки на шее Короля Нежити. Финал и следующее за ним успокоение уже близко, и Энрико теряется в предоргазменном помутнении. Алые глаза загораются ярче, но свет их мутный, как и всё вокруг. Максвелл изгибается всем телом, напрягается, будто натянутая струна, а из его горла доносится вымученный, почти беззвучный хрип. Некоторое время, пока Алукард продолжает двигаться в нём, Энрико всё ещё напряжён, но тело обмякает, как только чувство заполненности пропадает, оставляя стыдливое ощущение влажности и холода. Затуманенным разумом он не сразу понимает, что оказался лежащим на постели, прикрытым одеялом. Рука, ведомая неясным желанием не быть одиноким в эту ночь, тянется к тёмному силуэту, что нависает над ним. Но пальцы, уже покрытые шероховатой материей перчаток, мягко кладут конечность обратно на постель, а на лбу фантомом ощущается прохладный поцелуй.        – Доброй ночи, Энрико Максвелл.