Давай сюда своё полоскание, козёл

      Арсений слышит шмыганье носом совсем близко и понимает, что это всё. И Антон по его глазам понимает, что это всё, ведь Попов сейчас включит режимы «киборга-убийцы» и «заботливой мамаши» одновременно. И обязательно в своей фирменной Арсеньевской манере, потому что Арсений — актёр, и никогда нельзя об этом забывать.       — Это что?       — Просто насморк. Осень же, забей.       — Забить? — в глазах Арса зажигается огонь праведного гнева. — Забить, значит? Градусник поставь.       — Да ты заебал, просто сопли, — бурчит Антон, но всё же градусник из аптечки достаёт.       — Просто сопли? Так высморкай иди, заебал шмыгать.       Сегодня у них важный вечер, и отработать его надо в любом случае. Больным, здоровым, живым или полуживым, есть слово «надо», и Шаст не может подвести себя, любимого человека и ещё кучу людей. Конечно, смысла мерить температуру сейчас он не видит — ну, выскочит и выскочит, чего бубнить-то, всё равно он с этим ничего не сделает, но ведь Арс тогда этот градусник ему затолкает в задницу. Не в прямом, конечно, смысле, но для его спокойствия лучше всё-таки свою цифру знать.       — Нормальная! — кричит Шаст из комнаты, и Арсений прилетает мгновенно. В руках стакан с водой и пачка таблеток. На лице обеспокоенная и одновременно раздражённая гримаса.       — Промывание для носа я тебе в ванной оставил, а сейчас выпей противовирусное на всякий случай. До выхода время ещё есть, так что будешь лежать, пить чай и контролировать температуру.       — Да ты умахал уже, — слегка гнусаво тянет Шастун, но поднимается на ноги. Сил в ослабшем теле всё меньше, но шевелиться надо. Ещё целый вечер предстоит двигаться, быть весёлым, да и завтра тоже. На болезнь времени нет, на самого себя времени нет, и чтобы сегодня не свалиться на сцене перед продюсерами, а завтра прямо перед камерами, мужчина покорно пьёт таблетку, а потом плетётся в ванную, чтобы промыть нос морской солью.

***

      Состояние нестояния проявляется ближе к вечеру, а обостряется прямо на пилоте их с Арсом нового шоу. Но Антон — профессионал, Антон отработает от и до так, чтобы ни у кого сомнений не осталось, даже если потом придёт домой и просто без сил упадёт на кровать. Весь вечер он ловит на себе самые разные взгляды Арсения, которые были бы и без болезни, но только сейчас в них прячутся беспокойство и попытка понять, не надо ли уже спасать любимого мужчину. Спасать-то, может, и надо, да кто позволит прямо посреди шоу.       — Пиздец, Шаст, да ты горишь! — ворчит Попов, когда Шаст практически вырубается на диванчике в гримёрке.       — Вызови такси, — еле ворочая языком, просит Антон. В голове проносятся какие-то обрывки мыслей, но собрать их во что-то осознанное сил просто нет. А уж сказать — тем более.       Арс приседает на корточки рядом, снова трогает лоб, копошится в телефоне и что-то ворчит себе под нос, но Шаст уже не различает — болезнь и усталость уносят его в беспокойный сон. В себя он немного приходит в такси, не помнит, как вообще в нём оказался, а Арсений сидит рядом со сложнейшим лицом и что-то тыкает в телефоне.       Уже в квартире Антон приходит в себя снова, чувствуя, как родные руки избавляют его от одежды и, аккуратно поддерживая, укладывают на диван. Подмышкой оказывается градусник, сверху падает пушистый плед, а Шаст только чувствует, как раскалывается голова от гула аплодисментов и криков из зала. Писк градусника доносится откуда-то издалека, и мужчина, будучи не в силах поднять руку и разлепить глаза, чтобы посмотреть, просит:       — Арс, глянь, сколько там.       Но, видимо, вместо слов изо рта раздаётся какой-то непонятный хрип, потому что Арсений, возникший где-то рядом, сначала пытается построить диалог, и только потом догадывается вытащить градусник.       — Тридцать семь, — бурчит он, а ледяная ладонь накрывает лоб Антона. — Значит, ещё можно. Сейчас промоешь нос и прополощешь горло, а потом я тебе заварю чай с клюквой, примешь лекарство и спать.       — Блядь, Арс, да как же ты заебал с этими промываниями, — стонет Антон, облизывая пересохшие губы. Не помогает. Даже от маленького жара они кажутся сухими уже через секунду. — Я столько лет прекрасно жил без них, а тут ты со своими приколами.       — И в каком виде ты завтра будешь на съёмках, псина ты моя сутулая, если не собираешься лечиться? — Арс обхватывает его руками, после чего помогает сначала сесть, а потом и встать. — А вот нехер было в такую погоду без куртки выбегать курить, я тебе говорил.       — Ну ты и козёл, — хрипло усмехается Шаст, опираясь на плечо своего мужчины. — Говорил он… Ну, говорил, ну, хуй. А теперь-то что говорить? Ну, заболел. В первый раз, блядь, что ли? Не буду ничего промывать, у меня башка сейчас лопнет нахуй.       — От твоих соплей и лопнет, — Арсений настойчиво толкает его в сторону ванной. — Сам козёл, у тебя съёмки завтра. Съёмки, ёк-макарёк! Давай, звони прямо сейчас и говори, что заболел. Но ты ведь этого не сделаешь, там тебя менять тупо некем, а отменять не вариант уже.       Шастун лишь шипит и откидывает чёлку со лба. Знает, что Арс прав, но внутри что-то совсем по-детски сопротивляется. Кажется, будто завтра всё само волшебным образом пройдёт, но нет. Не пройдёт. Антон себя прекрасно знает, и это только начало. Да и после полоскания на какие-то несколько мгновений становится легче.

***

      В постели сначала холодно, и Антон невольно сворачивается калачиком, поджимает ноги к груди и никак не может расслабиться. Сонливость как рукой сняло после приёма лекарств, теперь же просто плохо. Он не может не думать о том, что завтра рано вставать, а уже поздно, и сна ни в одном глазу, так ещё и холодно. И кто бы дал понять — холод этот от контраста немного температурящего тела с никем не нагретой простынёй или новая порция озноба. Арсений, заботливо подоткнувший ему одеяло, уже собирается лечь рядом, как что-то в голове Шаста щёлкает, и он еле слышно хрипит:       — Хули ты сюда забираешься?       — А куда мне ещё забираться? — Арс недовольно цокает языком и закатывает глаза. — На полу что ли спать?       — На диване, Арс, ты тоже заболеть хочешь? — цедит Шаст сквозь зубы и тянет одеяло на себя, не давая лечь.       — Я с твоими микробами и так целый день контактировал, уже поздно прогонять меня на диван, не находишь?       — Тогда сам уйду, подумаешь! — бурчит Антон и пытается выбраться из одеяльного кокона. Это непросто, да и руки с ногами кажутся такими слабыми и тяжёлыми, что задача становится неподъёмной. В буквальном смысле. Он просто не может заставить себя встать.       — Лежи! Поздно пить боржоми, — с этими словами Арсений укладывается на свою половину и показательно отворачивается, чтобы Антону было спокойнее.       Шасту, конечно, спокойнее не становится, но сил спорить и что-то менять просто нет, так что он, повернувшись на другой бок, хотя бы довольно быстро по меркам человека, у которого перестала дышать одна ноздря, а вторая держится еле-еле, засыпает. Дышит своими микробами в другую сторону, и уже ладно.

***

      Арсения будит кашель. Такой сдавленный, нехороший. Мужчина тут же подскакивает, будто и не спал вовсе, и тянется к Антону. Тот крепко спит, кряхтит и мелко дрожит. «Озноб», — мысленно вздыхает Попов и осторожно трогает лоб своего мужчины. Пока не сильно горячий, значит, трясти его будет ещё долго. Арс бесшумно выскальзывает из кровати и тащит из гостиной плед, чтобы накинуть поверх одеяла, а сам для профилактики пьёт лекарства и возвращается спустя минут десять в спальню. Антон не проснулся, но дрожит до сих пор, и Арсений колеблется, стоит ли его вообще будить. Какой смысл, если температура всё равно ещё поднимается и наверняка слишком мала, чтобы сбивать?       Попов осторожно забирается под одеяло и снова трогает лоб Шаста. По ощущениям стало горячее, но это не показатель. Антон что-то бормочет во сне и тихо стонет, и смотреть на это невыносимо. Арсу вообще невыносимо, когда его любимый человек страдает, но будить он его всё же не хочет — завтра слишком тяжёлый день, и Шасту лучше бы поспать. Арс осторожно прижимается к его спине, надеясь согреть своим теплом, обвивает руками и зарывается носом в разлохматившиеся волосы.       — Я рядом, я всегда буду рядом… Никогда тебя не отпущу, — шепчет еле слышно, чтобы не разбудить. И даже если Шасту сейчас снится какая-то херота, Арсений очень сильно надеется, что его шёпот проникнет в сознание и поможет освободиться от кошмара. Верится, конечно, в это с трудом, да и страшно хочется спать, но Попов держится изо всех сил. Не может позволить себе уснуть, пока не убедится, что температура Антона стабилизируется. Тот вскоре действительно перестаёт дрожать, и Арс даже ухитряется в полумраке спальни, освещаемой еле светящей лампой, поставить ему градусник.       — Проснись, — целует мягко в висок спустя пару минут, когда пиликанье сигнализирует об окончании измерения, — у тебя тридцать восемь с половиной, надо сбить.       Антон, похожий в свете ночника на сонного воробушка, но только с соплями до колен, щурится, непонимающе моргает, как будто вообще не осознаёт, где он и что с ним. А заодно не понимает, какой сейчас год, в чём смысл жизни, и как пала Римская империя.       — Арс, какого хуя? — хрипит Шастун, пытаясь сфокусировать взгляд на любимом мужчине и на стакане с таблеткой в его руках. Получается плохо, он весь горит от температуры и отчаянно хватается за запястья Арсения, будто без них утонет в раскалённой лаве. Впрочем, Антон так себя сейчас и чувствует, а ещё адски хочет спать.       — Выпей, и полегчает. Потом будешь дальше спать, чучело. И я с тобой.       Когда с таблеткой покончено, Попов убирает плед и снова забирается под одеяло, чтобы прижать уже отрубившегося Антона к себе и провалиться в сон самому.

***

      С утра Шаст необычайно бодр и свеж. Только из носа льёт, как из ведра, а так в целом состояние лучше, чем было вчера. Конечно, риск, что температура поднимется снова, ещё есть, но пока Антон даже выглядит довольным. Если вообще возможно выглядеть довольным в такую рань.       Но он спокойно собирается на съёмки, пока Арсений спит, вымотанный вчерашним сумасшедшим днём и тяжёлой ночью. Впрочем, Арсу и не надо сейчас никуда — он будет сниматься только вечером, а вот Шастуну надо бы и поторопиться. Он бесконечно чихает, хлюпает носом, сморкается, но старается тихо собраться и улизнуть из дома.       — Мерил? — вдруг раздаётся голос Арсения из коридора. Всё-таки вскочил, не смог долго спать. — Какая у тебя температура?       — Бля, да какая разница, сейчас её точно нет, — отмахивается Антон, за что получает чмок в лоб.       — Горячевато, — резюмирует Попов и протягивает градусник.       — Да я просто сам по себе горячий, чего ты, — Шаст старается игриво подмигнуть и откидывает чёлку. Всё-таки настроение хорошее, да и на рабочий юмористический лад настраиваться пора бы.       — Всё же проверь.       — Да нахер надо, Арс! Я ж не дитё неразумное, что ты начинаешь.       — А вот когда научишься выходить на улицу в мороз в застёгнутой куртке даже на пять минуточек, тогда и поговорим, — Арсений настойчиво предлагает забрать несчастный градусник, и Шастун сдаётся. А то начнутся сейчас нотации в духе: «Да я же говорил!» Впрочем, Арсу много не надо, и эти нотации начнутся и так.       Температуры действительно нет, и Арсений несётся на кухню греметь посудой. У Антона над плечами будто возникают личные Ангел и Демон — либо он совсем уже от своей простуды кукухой уплыл, — которые устраивают борьбу за то, чтобы незаметно усвистать из квартиры или всё-таки остаться и принять свою судьбу. Побеждает всё-таки Ангел, ведь нельзя просто так взять и сбежать от любимого человека на работу, на которой они увидятся вечером, и кара уже будет жёстче. Там в ход пойдут и имбирные лепёшки, и ингалятор, и шерстяные носки. И реально повезёт, если не прямо на съёмках, а где-нибудь в перерыве или даже дома.       — Полоскайся, — Арсений высовывается из кухни в коридор к застывшему там Шасту и протягивает ему кружку. — Прополощешь, выпьешь лекарства, и потом только пойдёшь. Времени у тебя ещё вагон, так что без разговоров.       — Лекарства выпью, — поджимает губы Антон. С самого детства эти процедуры ему противны, а уж сейчас он тем более не хочет ничего промывать. — А с полосканиями ты уже заебал. И так течёт из носа, лучше бы и не полоскал, может, и не текло бы.       — Ещё что высрешь, умник? — Арс фырчит и изображает оскорблённую гордость. — Тебе это помогает, я же вижу. Без полоскания было бы ещё хуже.       — Да похуй мне, Арс, оно само пройдёт, — устало тянет Шастун. Силы на споры тратить не хочется, их и так не то чтобы много. Больше, чем вчера, но всё же.       — Тебе. Целый. День. Сниматься. Прополощи.       Съёмки — это всё же святое, и Антон прекрасно понимает, что этими спорами делает хуже только себе. Во время перерыва подлечиться нормально не получится, всё растянется до вечера, а ведь завтра надо готовиться к вылету в Томск. Очередные нагрузки на организм, так почему бы ему не помочь, пока есть возможность?       — Давай. Сюда. Своё. Сраное. Полоскание. Курица-наседка! — Шаст выхватывает кружку, бурчит и недовольно целует Арсения в висок. Правда, тут же жалеет о своём поступке, всё-таки до сих пор больной, а его мужчина ещё признаков болезни не подаёт. Но, впрочем, Арс вчера был прав — если он и заразился, то уже, а маленький чмок вряд ли что-то изменит.

***

      А потом будет изнурительный день. Нескончаемая работа, где нужно будет держаться изо всех сил. И Антон будет, сначала даже бодро. Потом уже вспомнит, что хорошо бы нос промыть, да времени не будет, и спасать в редких перерывах будут капли. Нагрянет и температура, а вечером, когда уже отпустит, нагрянет и Арсений с лекарствами и — вероятно, показательно — шмыгающим носом.       День на отдых, и Шаст снова упадёт с головой в работу. Благо, эти чёртовы полоскания, сполна приправленные ворчаниями и любовью Арса, на ноги довольно быстро поставят.