I Believe In Love

Саксофонное соло устремляется в потолок, раскручиваясь медными спиралями. Фортепианные аккорды вонзаются в кожу осколками льда, а барабаны едва ли не шепчут, когда по ним бережно водят щёточками. Эдриан Райт отстукивает такт по столешнице, мерцающей в полумраке чёрным бархатом. Возможно, это лучший джаз во всём Лондоне. Или даже во всей Европе. — Музыка всегда меня удивляет, — он смущённо скребёт кончик веснушчатого носа. — Неважно, пять мне, пятнадцать или тридцать пять. Почему эти колебания заставляют нас радоваться или плакать? И почему воспроизвести их проще, чем понять, как они работают? Его спутница — журналистка Сьюзан Энн Салли — в ответ пожимает обнажёнными плечами. В самом деле: как работает музыка? У неё ведь нет ни проникновенных слов, ни драматичных кадров — лишь дрожащий воздух. Сьюзан оборачивается, чтобы взглянуть на музыкантов, словно ответ будет написан у них на лицах. Саксофонист усердно надувает шоколадные щёки, от чего соло взмывает вверх и опадает витком сигаретного дыма. Барабанщик играет воздушно, практически невесомо, пока пианист раскачивается над айсбергом рояля, готовясь к каскаду импровизаций. Сьюзан не знает, как работает музыка — но практически не сомневается: музыканты и сами этого не знают. — Возможно, когда ты это поймёшь — магия разрушится, — замечает Сьюзан, поднося к губам бокал с мартини. Теперь плечами пожимает Эдриан. В сером полумраке клуба его кожа переливается бледным золотом. Эдриана Райта нельзя назвать приметным человеком, но из толпы его всегда выделяют волосы. Ни рыжие, светлые или золотистые — а, скорее, сплав всего и сразу. С такими волосами даже веснушки кажутся брызгами кипящего металла — и Сьюзан, наверное, впервые обращает на это внимание. Поверх бокала она смотрит, как его кожа не тускнеет даже под шифоном табачного дыма — и невольно вздрагивает, когда Эдриан резко вскакивает на ноги. — Он идёт! — шепчет коллега, придерживая одной рукой увесистый фотоаппарат. Love Action — один из самых модных клубов Лондона — отчётливо отдаёт тропиками. Стены цвета слоновой кости. Пушистые веера пальм. Даже владелец — высокий, смуглый, с густыми ресницами — напоминает скорее арабского шейха, чем англичанина. Фил Оуки равнодушно оглядывает клуб и обнимает за талию свою спутницу. Эдриан Райт, прижавшись плечом к колонне, поднимает фотоаппарат и обесцвечивает клуб белой вспышкой. — Ладно, так и быть, — главный редактор, Мартин Рашент, курил уже седьмую сигарету за вечер. — Оплачу и счёт, и твой смокинг, и новое платье для Сьюзан. Всё равно это окупится — если вы принесёте мне снимок Фила Оуки с его невестой. Невеста, конечно, была настоящей красавицей. Правильные черты лица, словно нарисованные соболиной кисточкой. Карие глаза, кажущиеся бархатисто-матовыми из-за длинных ресниц. Высокая причёска открывает тонкую шею, а платье из шелкового пламени льнёт к стройному телу. Когда она оборачивается на жениха — её взгляд вспыхивает такой нежностью, что Эдриан чувствует, как колет зависть, смёрзшаяся в уродливые ледяные комья. Он бы, наверное, умер — если б на него хоть раз посмотрели так же. Но, увы, Эдриан Райт не был Филом Оуки: бесстыже красивым, бессовестно богатым и беспардонно циничным. Конечно, и у Оуки нет золотых ресниц, но по остальным пунктам Эдриан безнадёжно ему проигрывает. Впрочем, для жалости к себе у него есть квартирка на окраине Лондона — а в клубе надлежит работать. Эдриан вновь поднимает громоздкий фотоаппарат и оглядывается на напарницу. Сьюзан сосредоточенно роется в крохотной сумочке. Эдриан думает, что она ищет блокнот — и не верит глазам, когда вместо него Сьюзан вынимает миниатюрный пистолет. Сознание ошпаривает ужасом и непониманием как кипятком. Эдриан ошарашенно смотрит на Сьюзан, Сьюзан отвечает ему безразличным взглядом — и он замечает боль, скопившуюся в уголках глаз. Всё вдруг становится очевидным и таким до тошноты банальным. Щёки саксофониста лоснятся от старания. Соло утягивает брызги аккордов в латунный водоворот. Заворожённая джазом, толпа не замечает, как фотограф бросается к журналистке и хватает её за руки. — Ты… Ты с ума сошла! — Да, — Сьюзан пытается вытянуть пистолет, но пальцы Эдриана намертво сомкнулись на рукояти. — Если это имеет значение. — Допустим, ты это сделаешь. Пристрелишь его, её, обоих сразу… А что потом? — Если это, — безразлично повторяет Сьюзан. — Имеет значение. Она бесцветно смотрит на коллегу. Эдриан Райт старше её на семь лет, но, кажется, моложе на целую жизнь. Он не вылезает из кинотеатров, скупает комиксы о Супермене и понятия не имеет, что значит «любить». В отличие от Сьюзан, которую любовь ослепила атомной вспышкой. После романа с Филом Оуки внутри осталась лишь потрескивающая пустота — и Сьюзан чувствует, как тошнотой стягивает горло. Не из-за лучевой болезни — из-за любви силой в сотни мегатонн. — Не надо, Сьюзан, — умоляюще шепчет Эдриан. — Ты будешь жалеть об этом всю жизнь. — Пусть, — равнодушно кивает Сьюзан. — Жалость — тоже чувство. — Но есть и другие мужчины. — Таких нет. — Таких? — золотистые брови выгибаются дугами. — Да таких — целый Лондон. А ведь есть ещё Нью-Йорк, Берлин и Цюрих. — Мне не нужен Берлин, Эдриан, — взгляд Сьюзан обжигает льдом. — Не нужен Цюрих. Любимых не отбирают по критериям, как изделия на заводе. Любовь, Эдри, это импровизация, которую ты не можешь ни повторить, ни объяснить. Может, в Лондоне и сотни таких, как Фил Оуки. Но для меня он единственный. Струна контрабаса ударяет о гриф. Звук получается низкий и размеренный — как биение сердца. Пульс же Эдриана частит до ломоты в висках. В его руке — по-прежнему дамский пистолет в оплётке ледяных пальцев. Его коллега — всё ещё лишь тень самой себя, уверенной и острой на язык журналистки. Все аргументы, почему ей не стоит губить жизнь из-за очередного единственного, разбиваются о железобетонное: он такой один. Любовь — не более чем математическая вероятность, когда множество факторов сходятся в точке бытия. Фил Оуки такой один не потому, что он уникален. А потому, что на пересечении времени и обстоятельств его губы всего лишь совпали с твоими губами. Стук каблуков ненадолго повисает в воздухе, а потом — растворяется в нашёптывании ударных. Фил Оуки ведёт невесту к выходу, и музыка ложится ей на плечи как норковое манто. Вслед за парой спешит охранник. Крепкий шотландец бдительно озирается — и в толпе замечает журналистов, замерших в странных позах. Нахмурившись, он резко меняет направление движения и сворачивает прямо к ним. — Кажется, у нас неприятности, — философски замечает Эдриан. Вероятно, их сейчас арестуют. А ещё они упустили материал, и завтра будут объясняться перед Мартином. Но куда больше Эдриан боится упустить свою коллегу. Он сжимает её руки до белизны пальцев — но она всё равно от него ускользает. Растворяется в мерцающем воздухе клуба — как шифон сигаретного дыма, как блеск драгоценностей или саксофонное соло. Эдриану кажется: если он ничего не предпримет — Сьюзан вся выскользнет вслед за Филом Оуки, и останется лишь призрак с вылинявшими от слёз глазами. Ни один мужчина такого не стоит. Даже — или тем более — Фил Оуки. — Эй, вы, двое, — зовёт их охранник. Слова скатываются с его губ словно булыжники. — У вас там всё нормально? Пальмы наклоняются под голландским углом, когда Эдриан резко отпускает пистолет и обнимает Сьюзан за талию. Охранник замирает, смущённый и удивлённый, пока фотограф прижимается губами к алым губам журналистки. Обе её руки по-прежнему где-то около сумочки — но вскоре одна из них несмело зарывается в его волосы: ни морковные, ни светлые — скорее цвета кипящего золота. — О, поверь, приятель, — белобрысый парень салютует охраннику бокалом. — У них всё более чем нормально. Эдриан всё ещё ощущает оружие, на этот раз — спрятанное под полой его пиджака. Хоть он и журналист, но всё-таки не Кларк Кент — а потому этой ночью ему удалось спасти не сотни жизней, а только три. Шелковистые пальцы Сьюзан скользят по шее, замирают на ключице, где нервно подёргивается пульс — и Эдриан чувствует, как ледяные комья одиночества наконец начинают таять.