весна на зиму не сменяется.

её глаза, такие охуительно-красивые, ярко-голубые при солнечном свете, но совершенно безжизненные и пустые, блеклые и холодные, пронзающие насквозь, когда даша ими смотрит на свету. и света прекрасно понимает все. даша её не любит. но она рядом почему-то, по неизвестной причине. кажется, даже для самой даши. но все же она держится к свете достаточно близко, и от этого становится легче и больнее одновременно. в комнате холодно слишком, что пальцы окоченевшие на ногах непроизвольно поджимаются, и света тянется, чтобы наконец захлопнуть нараспашку открытое окно, которое даша открыла, несмотря на легкий насморк токаровой. субботнее солнце не греет своими лучами, и ледяной зимний ветер пробирается под темный свитер, заставляет девушку вздрогнуть и съежиться от неприятных мурашек, пробежавших по спине. а даша, казалось бы, на холод внимание и вовсе не обращает, лежит в одной легкой футболке прямо напротив окна, из которого все еще дует. даша сама как эта зима ебаная на улице. отстраненная, сквозящая лютой прохладой, с заледеневшими глазами и заставляющим вздрогнуть ветром внутри. она с оглушительным громом и грозой сверкающей в душе, от которой всегда скрыться хочется, спрятаться, залезть под толстое одеяло целиком. ей холодно не бывает, она к своему морозу привыкла давно. и даже теплая до безумия света тоже привыкает. на неё внимания старшая тоже не обращает, взгляд не переводит, но на редкие вопросы изредка отвечает, потому что свете надо, а не потому что самой ей отвечать хочется. свете нужно, а даше пока не сложно. но это только пока. она смотрит какой-то видос на ютубе в светиной достаточно просторной квартире, по-хозяйски раскинувшись на диване. и, если честно, этого сейчас токаровой вполне хватает. окно даже закрытым пропускает сквозняк через щели, поплотнее закрыв его, она забирается к девушке, укрывая ноги их обеих тонким лиловым пледом, и осторожно ложится рядом. все еще непривычно. странно. мебель поскрипывает жалостно, и сказать хочется что-нибудь, глупость всякую о погоде за окном или спросить что-то, но даша говорить не хочет совсем и, видимо, предвидев, взгляд жесткий на неë бросает, прожигая голубыми огоньками, которые и не горят вовсе. будто и не загорались никогда. но девушка не отворачивается от светы, лишь приобнимает рукой за плечи и чуть прижимает к себе снисходительно. и это действует. света и правда проглатывает обратно все непроизнесенные ей слова. даша холодная. и в комнате тоже холодно до жути, ноги мерзнут, а пальцы ломит очень неприятно, и ладонь на руке ни капли тепла не дает. хочется в горячий душ и остаться там навсегда, или пока воздух в комнате не нагреется до комфортного. но света думает, что температура повыситься не сможет никак, даже если обогреватель на полную мощность включить и поставить посередине комнаты. у неё на диване самая настоящая льдина лежит, которая чем больше времени в квартире проводит, тем сильнее опускается ртутный столбик ниже, стремясь к нулю. света холод не любит, а дашу очень, к сожалению. в их почти нормальных отношениях тепла нет совсем, и девушка искренне не понимает, почему та до сих пор рядом, что её держит возле светы. поцелуева обнимает некрепко, будто бы нехотя, но все еще валяется на светлом диванчике и все еще не уходит. почему-то позволяет токаровой себя любить и принимает эту любовь охотно, оставляя свету ни с чем. передает только метель порывистую, которая огромными сугробами под ребрами собирается и почти с таким же лютым морозом в груди, как у самой даши. только у той пожара внутри и не было никогда, наверное, только ебучий постоянный снегопад, а у светы под кожей все плавилось когда-то. раньше. не сейчас. потому что даша плавиться не дает даже под возбуждающими прикосновениями, держит неизменно низкую температуру вокруг, и острые, колючие снежинки внутри у светы оставляет. за челкой голубые глаза не видно совсем, но токарова уверена — там ничего кроме пустоты или, временами, злости вперемешку с жестокостью не найдется. света помнит только один раз за эти полгода, когда разглядела в чужих глазах смешинку, почти неуловимую, чуть теплую, но испарившуюся почти сразу же. и надежда согреться в её объятиях неуловимо испарялась так же быстро. ледяная рука на правом плече холодит мерзко, посылая мурашки неприятные и заставляя волоски на руках дыбом вставать. она дергается, пытаясь согнать это чувство. не получается. в голове почему-то всплывают ассоциации с прикосновениями трупов и вампиров или кто там еще такой же холодный, чья температура тела ниже нормы градусов на двадцать. не нравится. но задуматься как следует не получается. никогда, даша вовремя отвлекает, будто мысли чужие читать умеет. когда они находятся вместе не дает возможности подумать об их отношениях, возможно, больных. оставляет шанс саморазрушаться только наедине. и это убивает на самом деле. острием под кожу и ужасной вьюгой в глаза. даша свой телефон куда-то в сторону откидывает, прижимает свету к своему боку, перетаскивает девушку к себе на колени, усаживает на бедра. и света не возражает никогда, поддается. а в глазах бледно-зелёных…абсолютное ничего. только жестокая пустошь тускнеющая, обрамленная густыми светлыми ресницами. и токарова знает, что не надо. не нужно ей все это, точно. только к даше, разбив коленки в кровь да оставив ошметки кожи на асфальте, бежать хочется. но она сама к ней вперед подается, обжигается о стены из снега и грязи и зализывает раны вечерами. но не уходит. и даже мысли согреть дашу, снова попробовать своей нежностью необъятной смягчить колкий взгляд напротив, больше не посещают, не пробираются в черепную коробку назойливыми комарами, не жужжат надоедливой песней в голове. внутри у неё только смирение прискорбное, совсем не нежно оплетающее легкие и расползающееся ядом по всему организму, по капиллярам и артериям, к которому привыкаешь чересчур быстро. и это хуже, чем наркотики. те сердце болеть не заставляют, они забыться в трипе повзоляют, отключиться и заснуть с улыбкой глупой на лице или страхом в зелёных глазах. там уж как пойдет. и света, кажется, рада и тому, что есть. пока создается видимость нормальности, она почти счастлива. счастлива видеть лицо девушки часами, умиляться с родинки, но встречать неприступный пронзающий взгляд каждый раз и грубые, иной раз, слова. дашу любить не хочется. но жизнь та еще сука-стерва, оказывается. как будто токарова не знала. она вообще никогда не спрашивает, кому и чего хочется. она лишь смеется, противно ухмыляясь, и, будто бы шутки ради, берет и сводит двух людей противоположных, которые друг друга только разбивают на мелкие детали. или разбивается только одна из них, пытаясь сбежать. а токарова даже ползти ни от кого не в силах, не то, что ногами перебирать торопливо, спасаясь. спасая. и свете вдруг думается, что она это на самом деле заслужила. а даша умело метает ножи заточенные ей в прямо грудь, даже не пытаясь скрыться за спиной исподтишка. она действует прямо и жестко — безжалостно, — раскалывает чужую душу красивыми пальцами и склеивает дешевыми пластырями из круглосуточной аптеки возле дома, наклеивая их некрасиво, неровно и совсем-совсем ненадежно. света льнет к девушке, проводя заледеневшими подушечками пальцев по щекам, резкой линии челюсти, к острому подбородку. целует её нежно-нежно, по привычке скорее, а даше такое не нравится, она кусает её нижнюю губу больно, без слов запрещая продолжать мягкие касания. горячий рот обжигает все внутренности, это вообще не нравится. её осторожные поглаживания кожи, заставляющие сердце слабо екнуть, — тоже. и слюна, пропитанная любовью, сдавливает желудок, это вообще не в кайф. света слишком любит, и даше она не нравится. даша губы облизывает и остервенело кусает чужие, слишком мягкие. как виноград противно сладкие, оставляющие вкус на языке, который хочется стереть зубной щеткой тут же. грубо проталкивает язык в теплый рот, будто мстит за незаслуженную нежность, и недвусмысленно двигает свету поближе, придерживая крепкими ладонями тонкую талию. никакой романтики, только цепкие пальцы на боках и доверчивые зелёные глазки. даше зелёные глаза не по душе. и тяжесть чужого тела на себе даше тоже ничуть не нравится. поцелуй холодный у них выходит, как и взгляд дашин из-под ресниц, жесткий, грязный и совсем не влюбленный. бесчувственный. без всякой нежности. потому что даша не любит. а света не перечит, поддается своим слепым чувствам и девушке напротив. в который раз. у светы в болотных радужках чистая любовь все равно плещется, выливаясь наружу. и даша морщится. видеть свету почти счастливой даже вот так, когда ей по-отвратительному вертят как хотят, — неприятно. и что-то грызется внутри, сдавливая ощутимо, острыми когтями разрывает легкие, оставляя огромные рваные дыры, мешает вздохнуть нормально. но даша только смотрит в бледные зелёные глазки, теплом наполненные до краев, и мерзко становится. не понятно, правда, из-за светы или отвращение это на саму себя. света отзывчиво стонет, когда даша нависает над ней почти угрожающе. потерявшись в чувствах, пытается поймать дашину ладонь крепкую и переплести пальцы интимно. но поцелуева руку свою моментально одергивает резким движением, хватает грубо за запястья худые и одним взглядом произносит бескомпромиссно «не трогай». она всю нежность на корню прерывает, пытается подавить своей грубостью и надеется, что света одумается. хоть когда-нибудь. но токарова только смотрит с тоской. и не одумывается. — я люблю тебя, — она знает, что поцелуева не ответит на это, только сожмет челюсти крепко-крепко и войдет пальцами внутрь одним неаккуратным быстрым движением, заставит скривить губы от тянущей боли и сдавленно зашипеть. но токарова даже на самые резкие толчки спину выгибает и ближе подается. на сильные шлепки стонет болезненно, но отстраняться не думает даже, только прижимается еще теснее. и даша думает, что она мазохистка. оттягивает светлые волосы, заставляя задрать голову, и шипит ей на ухо: — ты такое уебище, токарова. тебе ведь просто нравится жестко, перестань обманываться, — даша видит прозрачные капли в уголках глаз, но внимания заострять не хочется, и лишь грубо вжимает её щекой в жесткую обивку и вбивается в неё быстрее. до хрипа в собственных легких и болезненных стонов девушки под ней. уходит, не попрощавшись, смотрит на совершенно разбитую свету в помятой футболке, со спутанными волосами и подрагивающими ресницами несколько мгновений и не говорит ни слова. а хочется. возможно, даже обнять, безмолвно извиняясь, и прижать к холодной груди. потому что жалко становится. и совсем не видит, как токарова к тумбочке подбирается, а в голове набатом бьется громкое «только не промажь». и приходит даша, не здороваясь. дверь квартиры открыта, вокруг пыль, которая годами с полок не стиралась, а банки от пива повсюду: на подоконнике, на полу возле кровати, и даже на клавиатуре компьютера одна валяется. вокруг мерзко, серо и грязно, и внутри у поцелуевой ничуть не лучше. она застает токарову у стены, бездумно в потолок смотрящую. прошло два дня, кажется, а на свете тот же темный свитер и штаны в клетку. волосы запутанные, грязные, а взгляд пустой совсем, и на секунду страшно по-настоящему становится, потому что девушка не двигается совсем. испуг не проходит, пока даша не подбегает к девушке, не разувшись, прямо в кроссовках, и не цепляет зелёные глаза своими. света взгляд расфокусированный переводит и улыбается натянуто, одними уголками, а взгляд её не меняется совсем, такой же пустой. даша садится перед ней, разглядывает. замечает порезы свежие на сгибе локтя, которые идут поверх старых шрамов, ярко выделяющихся на бледной коже белыми полосами. кровь стекающая каплями застывала. и в комнате так же холодно. даше по-барабану, вообще-то, а у светы губы синие, глаза стеклянные и не живые будто: по лицу знакомому, как раньше, не бегают, и любви в них, до ужаса сладкой, вяжущей на языке неприятно, не видно. поцелуева на бутыль водки у согнутых ног смотрит, и, горько на мгновение становится, пока силы запихнуть сожаление в глотку и подавиться им же еще не нашлись. а горечь под кожей бьется со всей дури, мешает. света в глаза ледяные не заглядывает вовсе, потому что страх видеть у даши непривычно. и не хочется. потому что быть такого не может, и, наверное, решение вскрыться под водку из пятерочки все-таки было плохой идеей. либо она умирает сейчас, а даша её при смерти преследует, а может и сама она светиной погибелью стала когда-то, или даше и вправду страшно стало. и хочется смеяться надрывно, до хрипоты в горле, несмотря на острую, резкую боль в правой руке. потому что слишком иронично. потому что странно и до охуевания сюрреалистично. и свете больно. больно, когда девушка хватает её за руки, стирая почти засохшие коричневые кровавые дорожки холодными пальцами, когда ведет её к кровати, закутывая в лиловый плед, который не греет совсем, когда видит ненаигранный испуг в голубых глазах. больно, когда видит в ней борьбу и смятение, застрявшее на красивом лице, и представить не может, о чем та думает. да и не хочется на самом деле. лезть в чужую, пропитанную грязью и сыростью голову желания уже давно нет. даша возвышается над ней, в движениях её холодная уверенность, а во взгляде нерешительность, быстро сменяющаяся на злобу. поцелуева на полу поблескивающее лезвие замечает, тянется к нему, и жестоко глаза её искрятся, а на губах злая усмешка растягивается. страшно теперь свете. до поплывших пятен под веками. — в следующий раз не промажь, — сжимает между пальцев холодный металл, шипит ехидно, а в глазах ни следа от неуверенности не осталось, — режь глубже и вдоль. — бросает железку куда-то на кровать и вылетает из комнаты так же быстро, как и пришла. а света слезы сдерживает до тех пор, пока не слышит глухой удар закрывшейся входной двери. потому что больно. больно видеть страх в голубых глазах и смотреть, как их владелец выбегает из светиной квартиры, не замечая мелкие капли чужой запекшейся крови на своем бежевом худи. даша слишком жестокая. даже к самой себе. лишних чувств никогда себе не позволяет. у неё всегда отчужденность северным-ледовитым текла по венам, пока света на пороге не появилась с жизнью во взгляде и нежностью в касаниях. и страшно все это, она разбивает её, не жалея ни себя, ни её, а после светины осколки голыми руками собирает, вгоняя в тело, разрезая тонкую натянутую кожу на ладонях, но не больно ведь. у неё внутри снегопад незаканчивающийся, с замерзшей грязью по обочинам и глубокими заледенелыми лужами, и зиме больно не бывает. она ждет, пока токарова задумается, но не верит в это вовсе. ведь света по уши завязла в трясине голубых радужек, кроша зубы о стекло и загоняя осколки под ногти. если глаза — зеркало души, даша уверена, у неё её нет, и у светы её беспощадно забирает. а та, дура, верит, кажется, до последнего. до победного. и отпускать она токарову не готова. пока. поэтому всегда приходит снова и снова, залечивая старые раны дешевыми пластырями с йодом и оставляя новые, которые куда глубже прежних, с рваными краями и заживают очень долго, напоминая о себе. потому что не любит. потому что хочет не любить. потому что у светы внутри весна всегда была, с летающими розовыми лепестками, а весна на зиму не сменяется.