Похороненный

      Стеснительная осень прошлась по этим местам. Она лишь чуть покрыла деревья, кустарники и травушку своей золотисто-ржавой краской. Вот она — стеснительная осень. Осторожно и неловко ступает там, где когда-то властвовало лето, оставляя за собой большие пятна и превращая постепенно каждый уголочек природы в прекрасный золотистый сад. Мечта какого-нибудь мастеровитого художника.       Лишь всколыхнет слабый ветерок и легкие золотые монеты упадут с ветвей величественных деревьев, покрывая собой все дороги и луга. А дунет ветер сильнее и закружится человек в безумном танце пестрых и яркий осенних цветов. Желтый, багровый, оранжевый, бурый, коричневый и много, очень много оттенков этих цветов, что оставляет за собой золотая пора.       И с каждым днем все отчетливее видно, что осень входит в свои права целиком и полностью, завладевая каждый кусочком земли. И были бы люди против, ан нет — они только рады приходу столь прекрасного сезона. Время сбора урожая и запасов на зиму.       Хотя, именно в эту пору люди часто спорят о своих вкусах, как и подобает любой вещи в мире. Тут дело в чем: каждый смотрит на все со своей высокой колокольни.       Вот взять, к примеру ту же осень: любители слова, романтики и поэзии скажут, что это то, чего они ждали особенно долго. Можно сидеть под деревом, раскидывающим листву и покрывающим землю мягким ковром приятного глазу золота, и мечтать о чем-то далеком, но таком притягательном. А вот рукастый человек, оставивший в поле не один день своей жизни, заявит, — «Нечего пинать балду, работа еще не кончена. Да и вообще, близок чернотроп, а ветер может весь урожай побить!»       «Так с какой стороны на медаль взглянуть?» — можно сказать, что несмотря на то, о чем идет речь, взгляды могут разниться. Даже сейчас, на краю деревни, близь старого-престарого кладбища, велся интересный спор. И длился он уже точно не первые десять минут.       — Не так страшен черт, как его малюют! С помощью магии лечат людей, создают что-то необычное и красивое! Магия… Она… Она удивительна! — Чересчур возбужденно тараторил парнишка, сверкая ярко-карими глазами.       В один миг могло показаться, что именно осень отсвечивается в его блестящих очах. Именно так и думал старик лет шестидесяти, стоящий напротив молодого человека. Он, упершись на лопату, вставленную в землю, слушал своего юного собеседника. Иногда старец хрипло посмеивался на такую бурную горячность юноши, ведь он все время всплескивал руками, топал ногами и ходил с места на место. Паренек будто собирал слова, притаптывая траву ногами, размахивая ладонями и раскачиваясь из стороны в сторону. То там возьмет словцо, то тут выловит целую фразу.       Все вокруг легко дает понять, что же они вдвоем, все-таки, забыли на кладбище. Мальчика и старика разделяет яма, не особо глубокая, а рядом с пожилым человеком лежит, совсем недавно выкопанная, большая куча земли. Чуть дальше от спорящих, виднеются старые каменные могильные плиты. Надписи на них давно стерты, но помнящие знают, кто здесь захоронен. Одни плиты огорожены невысоким заборчиком, другие давно потрескались, а третьи оставили от себя небольшую россыпь камней. В золотистой окраске осени это место смотрелось особенно зловеще и жутко.       Но любители побеседовать посреди кладбища совсем не обращали на это внимания. Для них это обычное дело.       — Дядя Похова́нэ, что-ж вам эта магия сделала такого, что вы к ней, как к врагу, чесслово! — Говорил парень, присев на мягкую землю.       — Это уж дело мое. Но я бы тебе с магией якшаться не советовал! Сначала ты людей лечишь, а потом тебе скучно станет, и ты подумаешь, а что если человека убить! Понимаешь? — На этих словах дядя Похова́нэ отложил лопату на горку земли и достал из кармана просторных штанов разобранную трубку.       В его руке лежали мундштук, небольшое колечко и сама чаша. Похованэ неторопливо собирал трубку, слушая парня:       — Ну Дядь Похованэ, я ж не глупый! Зачем мне людей убивать?       Старичок лишь пожал плечами. Он уже надел небольшое гравированное стальное колечко на мундштук, собираясь вставить эту незамысловатую штуковину в табачную чашу, как юноша спросил заинтересованно:       — А эт’ что такое, дядь? — Спросил парень, пытаясь разглядеть, что в руках у старика.       — Это? — Похованэ вскинул бровь, встряхнув в руке курительную трубку, — Это, между прочим, козья ножка! Ты что, не знал? — С улыбкой на лице проговорил он.       — Да-к… Это-ж не козья ножка! Где шерсть, кожа, мясо в конце концов.       Мужчина в летах громко рассмеялся, чем озадачил и без того недоумевающего парня.       — Это так курительную трубку называют, Дзецко! — с этими словами он вновь опустил голову к трубке, начиная ее наполнять табаком.       Он небольшими щепотками наполнял чашу, прижимая табак. А в это время так названный Дзецко внимательно наблюдал за делом старика.       — Не смотри на нее так, — не отвлекаясь, сказал Похованэ, — попробовать не дам!       — Но почему, дядя Похованэ! Всего-то один разочек! Мой наставник говорит, что все нужно попробовать хоть один раз! Так человек поймет, что ему ближе и найдет свой путь! — Дзецко пролепетал это так вдохновленно, что старый могильщик даже на мгновение задумался.       — Я с магами не всегда согласен, но тут они правы, не могу спорить. Но только один раз! Не хочу я, чтоб батька твой искал того, кто его сына курить научил! — И вот наконец старик поднес спичку к табаку и пару раз затянулся. Он выплевывал дым из уголка рта, словно дракон, разводя небольшой огонек в чаше трубки.       — Вам нравиться курить, дядя Похованэ? — Поинтересовался неожиданно паренек.       — Да, Дзецко, нравится. Вот сядешь как-нибудь с трубкой зажженной, да так, чтоб поудобнее, голову закинешь и думаешь то о вечном, то о насущном. — Могильщик так и сделал. Он хорошо устроился у холмика земли, положил руку под затылок и пустил гущу дыма.       Аромат распространился на всю округу. Стойкий запах дым, застывающий подобно облакам, мрачно витал в воздухе. Ветер утих, перестал шуршать листьями на деревьях, перебегать в низинах и играть с колосками в поле. Тише стало здесь и спокойнее. У кладбищ всегда было мирно. Но некоторые ощущали в этих местах зловещее чувство тревоги и страха. Скрытую под землей боль, печаль и страдания. Они понимали, что закопанные под землей люди не закончили то, чего хотели: не успели извиниться, проститься с родными и близкими. Ушли слишком рано, запланировав многое. Но всегда здесь была, есть и будет только одна она — тишина.       — Дядь.       — А?       — А почему на кладбище такая тишь стоит? Ну, мертвая… — Задался вопросом Дзецко, устремив свой взгляд в сторону старых могил.       — А говорить уж и некому. — Не отвлекаясь от своего дела ответил Похованэ, — Бывает только придет кто-нибудь, на могилку родных, расскажет, что, да как, и все. Опять тишина.       — И лишь ветер качнет одинокие сосны… — Задумчиво пролепетал парнишка.       — Так ты у нас поэт, Дзецко? — Ухмыльнувшись, проговорил дядька.       — Да ну, что вы! — Раскраснелся мальчишка, — Я так, просто балуюсь… Вы сами прекрасно знаете, дедушка Похованэ, я ж все в магию податься хочу.       — Да что ты, что ты! Заладил о своей магии, сдалась она тебе сто лет! Вот дед у тебя кто? Мясник был! А батька? Кузнец! Первые мужики на деревне!       — А вы его знали?! Ну, деда моего! — Спросил Дзецко, воодушевившись.       Похованэ аж подпрыгнул от резвости паренька. Он удивленно выпучил глаза на парня и, смутившись, отвел взгляд:       — Ну, наслышан о нем, рукастый, говорят, был мужик, умер только рано. — Тихо и с горечью в голосе проговорил Похованэ.       — А-а-а, вон оно как… — Протянул Дзецко.       Похованэ, уже значительно успокоившись, вновь принял позу поудобнее.       — Значит, ты все-таки отправишься в школу магии?       — Как вы догадались? — изумленно произнес юноша.       — Да тут не сложно догадаться. Ты все про магию эту проклятую талдычишь. А самое ближайшее таковое место — та самая школа. — Могильщик помолчал и начал вытряхивать из трубки пепел и оставшийся табак. — Главное, вот что — мамка с тятькой добро дали?       — На самом деле они никогда не были против того, чем я занимаю свою душу. Чем бы дитя не тешилось, дай бог, чтоб не плакало, говорили они. — Тут Дзецко замялся, — А что до магии… Они пустили, конечно, сто лет им здоровья, да вот тревожатся…       Похованэ тяжко вздохнул, понимающе покачал головой и сказал, еле слышно:       — Не зря они волнуются…       — Что? — не расслышав, спросил парнишка.       — Говорю, естественно! Это ж родители! — Чуть громче обычного отозвался дед. Он посмотрел на недавно вскопанную могилу и добавил, — может все-таки одумаешься? Найдешь себе другое занятие? Я ж тебя с детства знаю, ты и матери любил помогать, а за отцом в кузне, как хвостик бегал!       — Да куда ж мне! Я ж больше ничего и не умею, дядь! — Махнул рукой Дзецко.       — Ничего! Научим! Хочешь, пойдешь в армию, в дружину малую? — Тут Похованэ кивнул в сторону юга, — Научим мечом махать! Будешь у нас воином, ого-го! — он поднял кулак, — Девки табунами бегать будут!       — Да зачем мне эти девки, Дядь? Я ж в магию иду для себя, да и чтоб людям помогать!       — Как зачем? — Возмутился старец, — Ты вон у нас какой жених, молодой, коренастый, рукастый да с головою на плечах! По весне смотрины устроим, самую удалую девку выберем. Чтоб по дому хлопотала и за хозяйством глядела, все тебе будет.       — Да ну вас, дядь Похованэ, не понимаете вы ничего… — Буркнул юноша, поднявшись с земли и отряхнув штаны, — Я с вами радостями пришел поделиться, а вы причитаете.       Дзецко отвернулся от старика и посмотрел в сторону деревни. Уже смеркалось, осенний холодок пробегал по коже, а дальние сосны окутывались закатным туманом. В хатах постепенно загорались лучины, матери укладывали детей спать на теплые печи, а мужики устраивались на лавках, отдыхая после тяжелого дня. Юнцу представилось, как он вот-вот пойдет домой. Не торопясь шагая по истоптанной тропе, пиная в стороны опавшие листья, он вернется в родной двор. Там погладит ждущую Гавку, снимет с ушей репейники, да войдет в избу. Поздоровается с батькой и матушкой. Чуть понянчится с младшими сестрами и братьями, пока матерь накладывает еще теплую кашу. Парнишка поест от пуза и спать ляжет, грезя о школе магии. Завтра по утру его ждут сборы, обоз, прощание с родней и дальний путь. Сам Дзецко заметил, как невольно улыбнулся.       Тут дядя Похованэ, осторожно, с отеческой любовью, положил руку на плечо мечтательного юнца:       — Мальчик мой, ты пойми, что я лишь добра тебе желаю. Ты ж мне, как внучек, Дзецко. Ты на моих глазах рос. По началу пешком под стол ходил, потом калякать начал. Знаешь, какое твое первое слово было?       — Какое?       — Деда. Потом подрос, начал таскаться по всей округе, жуков да букашек собирать и разглядывать. Ко мне прилип, как банный лист, — Похованэ опустил взгляд, — Любил ты истории мои слушать. Я тебя грамоте учил, как знал. И ты книжки полюбил. А вот родители ругали, помню, не пускали ко мне, ясен красен. Да разве тебя вразумишь? Упертый ты, Дзецко, даже сейчас бодаешься. Прям как я в твои годы.       От деревни по полю прокатилось протяжное «Дзецко!» и эхом утонуло в ветвях. Юнца звала сестра, видать потеряла братца старшего.       — Ступай, тебя кличут, — С отреченной грустью в голосе, тихо сказал старик.       На прощание парнишка обнял Похованэ и оставил его на едине с мертвой тишиной кладбища. Дзецко и не заметил, мерно шагая домой, как по старой и морщинистой щеке деда скользнула горькая слеза. Подняв лопату, собрав вещи, он направился в сторону своей обветшалой избы. Он еще не знал, что там его ждала гостья.       Дверь со скрипом отворилась, старец отложил вещи в угол и взглянул на свой стол. Там, махая крыльями, у лавки сидел ворон, перебирая лапами. По началу Похованэ, не поверив своим глазам отвернулся, и вновь обернувшись, уже увидел за столом миловидную девку. Спадая на плечо, и до самого пола красовалась русая коса с кулак. Расправляя расшитый сарафан, она не обращала внимания на старика. А вот он не мог отвести глаз. Сразу понял, кто в его дом явился.       — Ну что? Пришла, карга старая? Внучка моего забрать вздумала? — Возмутился Похованэ, разводя руками.       — Я его не забираю, — Улыбнулась она, играя с кончиком косы, — Ты сам его хоронишь.       Девушка за столом говорила тихо и как-то маняще.       — Меня не проведешь: сколько обличий не меняй, а на человека не походишь. Холодная, мрачная и неживая. Не бывают люди такими, я уж побольше тебя знаю.       — Не зарекайся, старец. Не ругани ради я пришла, сам знаешь. Ты долго этого ждал и что же? Не желаешь уходить?       — Не этой ценой, — Процедил сквозь зубы Похованэ, сжимая рубаху, — Не трогай его. Я знаю, стерва, это ты отмеряешь человеку его время. Так почему именно ему ты отвела лишь шестнадцать весен?       — Ты помнишь, что я сказала тебе сто лет назад? — Молодая девушка привстала из-за стола, — Не привязывайся ни к кому. Ослушался, так сам тому вина.       — Так человек я, с душою! Из плоти и крови я, в отличие от тебя, — Возмущался старец.       — И чего же ты желаешь? Чтобы я его не забирала? — Удивилась она, отпустив косу, — А что я получу взамен?       Дом Похованэ потерял все свои былые краски. Он словно стал заброшен. В углах пауки сплели свои сети, лавки и столы покрылись пылью, а и без того старая печь потрескалась, готовая рассыпаться. В окнах уже и не видать улицы, словно весь дом попал в небытие и вокруг нет ничего, окромя пустоты. Холод стоял жуткий, пронизывающий насквозь и исходящий от девки. И взгляд ее пугал сильно, словно смотрела она в никуда и не видела ничего.       — Да что угодно! Только паренька оставь, он ж еще и жизни не видывал, а ты ему все нити обрубаешь!       — Хватит, — Она протянула ладонь перед собой, — Я сделаю как ты просишь, но по-своему.       — Что ты мелишь, старая?       — Я оставлю его в живых. Но ты будешь жить вечно, станешь моим слугой и будешь знать каждого, кого отправишь в мир иной. До его похорон. Все свое существование ты проведешь в теле старика и продолжишь копать могилы.       — А он? — С надеждой спросил Похованэ, — Будет жить, да?       — Да, — Не сразу ответила дева, прошла сквозь стол и подошла вплотную к старику, — Согласен ли ты отдать свою душу взамен на жизнь мальчишки?       — Согласен, — С уверенностью на выдохе ответил он.       На том и разошлись. Девка снова обернулась вороном и вылетела в открытое окно, громко каркая. Она оставила от себя лишь след. Кучку черных, словно грязь, перьев. А Похованэ обреченно рухнул на лавку. Он почувствовал холодок, пронизывающий изнутри. Волнение, сковывающие тело. Страх, овладевший его разумом. Так старец не спал одну ночь, вторую, третью и все последующие.       Одним мрачным днем, когда все небо заволокло тучами, а где-то вдали угрожающе, словно крича о беде, гремел гром, в деревню с плачем матери, громким топотом копыт и шумом народа въехала телега. А в ней, на сене, под плотным окровавленным одеялом, тяжело дыша, лежал медленно умирающий юноша. Когда его тело, постепенно испуская дух, внесли в родной дом, рядом собралось столько народу, что и не вздохнуть. Но вот, среди толпы пытался протиснуться волнующийся старик. Он нескончаемо что-то бубнил себе под нос, но его никто не замечал, будто и вовсе никого рядом нет. В избе же на лавке лежал тот самый юнец, а возле него родня и знахарь, самый лучший, которого смогли найти.       — Ворон… Ворон, если бы не он… Я бы прямо там и… — Шептал парнишка хрипло.       Все, как один твердили ему беречь силы, ровно дышать и меньше говорить. И вот среди людей, окруживших юношу, объявился старец и сказал тихо:       — Дзецко, живой, — Старик положил свою ладонь на его плечо, — Живой…       — Холодно, матушка… — Вновь прошептал мальчишка.       Чтобы Похованэ не делал, но умирающий Дзецко не замечал его. Словно тень или витающий дух, он стоял рядом, окропив лицо парнишки холодными слезами, которые тут же растворялись то в воздухе, то на щеках юноши. По крыше избы громко забарабанил дождь, вторя печали Похованэ.       Юнец лежал в постели долгие дни и месяцы. Временами за ним ухаживала матушка. К нему заходил Похованэ, которого никто не замечал, словно он стал тенью. А в особые дни Дзецко посещала молоденькая девчушка, младшая дочь шорника. Она помогала родне по хозяйству и всеми силами старалась поднять парнишку на ноги. Вскоре, когда ему стало проще говорить, они познакомились ближе. И день ото дня они проводили время вместе. А старец наблюдал за этим, улыбаясь и радуясь. Понимал он, что мальчишка все-таки идет на поправку.       Очередной осенью, близь деревни, у старого-престарого кладбища велась занимательная беседа. Старый могильщик, как и раньше, неторопливо забивал табак в трубку, смиренно улыбаясь и смотря в сторону домов. А там без остановки носилась ребятня, народ занимался привычным себе ремеслом и ветер вальяжно разгуливал по крышам изб. Рядом со стариком, перебирая меж пальцев локоны, сидела миловидная девка. На лице ее красовался легкий румянец, а уголки рта были чуть приподняты. Голубые глаза, вторя цвету неба, поблескивали на солнце.       — Теперь ты счастлив? — Тихо спросила девка, мечтательно посматривая на деревню.       Похованэ выпустил в воздух светлое облако табачного дыма и спокойно наблюдал за тем, как оно медленно растворялось, оставляя лишь крепкий аромат. Он уже смирился со своим одиночеством. Его никто не замечал, потому единственным существом, с которым можно поговорить, стала Смерть.       — Счастлив, а как же! — С улыбкой на лице ответил старец, — Ты только глянь, как он радуется. Семью завел, детишек. Ах, молодец, внучек.       Могильщик говорил это так воодушевленно, с такой радостью в глазах, что даже сама Смерть не могла не обратить на это внимания. Она невольно расплылась в улыбке, а румянец стал еще ярче. Но не смотря на всю теплоту ее эмоций и чувств, холодок продолжал веять откуда-то изнутри.       — Как ты можешь быть счастлив? Ты же знаешь, что тебе в любом случае придется его похоронить, — Недоумевала Смерть.       — Я счастлив видеть его жизнь. Хоть так, глядя со стороны и будучи для него все равно, что тень. Для меня радость, что он жив, здоров и весел.       Девушка молчала, опустив взгляд на листву. Она просто не могла до конца понять старика, ведь она пусть и бессмертна, но не жива.       — Смотрю, изменилась ты, — Говорил Похованэ, покуривая трубку, — Похорошела! Что ж с тобой сталось?       — Я начала понимать человеческую суть.       Так эти двое еще много и много раз собирались у кладбища. Они беседовали на разные темы и наблюдали за кипящей жизнью деревни. Осень сменялась зимой, а весна летом. День уходил с закатом, ночь возвращалась с луной, а утро просыпалось с рассветом. И поливали дожди, и засыпал снег, и задувал ветер, а жизнь продолжала двигаться в своем ритме.