Когда тебе уже за сорок…

Чжунли правда сильно волновался об этом. Когда тебе уже за сорок, и ты решаешь вновь строить отношения — это чудесно. Когда у тебя двое детей подросткового возраста — это риск. Как они смогут принять это? Уже совсем взрослые, а он приводит в их жизнь нового человека и говорит: «теперь он живёт с нами». Правда, ужасно. Да и его дети — не самые простые, если уж быть откровенными. На них сильно повлияла смерть матери, и если младшая Тао ещё её особо не успела застать, то для Сяо, который был с ней невероятно близок, эта утрата стала ударом, и ударом серьезным. Он с детства не отличался особой общительностью, но после ухода мамы совсем закрылся. Конечно, Чжунли понимал, что это нормально, что нужно быть с ним рядом, что нужно поддерживать и помогать. И он был, много лет всецело посвящал себя только работе и детям, ничего лишнего. Дом-офис-дом-офис. «Быть грамотным руководителем и хорошим отцом» — мантра, которую он себя повторял из года в год, медленно сходя с ума от этого дня сурка. На пятый год нервы начали сдавать, совсем сдавать. Сяо на пике переходного возраста, Тао как раз входит в него. У сына — конфликты в школе, драки и «дай мне побыть одному»; у дочери — плохие оценки, новые непонятные Чжунли увлечения и «ты все равно не поймешь мои чувства». Выть хотелось, честное слово. — Да, тебе бы траву потрогать. Так сказал ему невысокий мужчина со слишком небрежно повязанным галстуком. Посмеялся, налил себе кофе, прыснув ещё раз от того, как Чжунли, застигнутый в момент почти что слезной ругани на микроволновку за плохую работу, неловко замер. — Ладно, оставлю вас наедине. И так же быстро ретировался вниз по лестнице. Чжунли тогда выругался так, что цветы завяли. Второй раз они встретились в тот же вечер — застигнувший его незнакомец почему-то поджидал на лестнице, раскачиваясь с пятки на носок. Чжунли постарался пройти мимо, но тот заголосил почти на весь коридор: — Стой! Подожди! Я сказать кое-что хотел! — От такого даже голова немного болеть начала, так что Чжунли и правда остановился, не слишком радостно взглянув на незнакомого ему совсем парня. — Да? — но грубить и ссориться не хотелось. Грубость и ссоры поджидали дома. — Я что-то думал сегодня весь день, что я сказал как-то, знаешь, зло. Ты же явно на микроволновку ругался не просто так, — мужчина прокашлялся, неловко растрепав и без того не особо аккуратную прическу. — Извини, я Венти, дизайнер, ну там, типа, проектами некоторыми руковожу, не суть. Вот, короче, прости, что так, наверное, задел. — Не переживай, все нормально, зла не держу, — Чжунли и правда не держал. Не хватало ему ещё об этом думать — и без того проблем немерено. И он бы, наверное, сейчас просто спустился по лестнице, прошел через турникеты, дальше в лифт и на парковку, а потом домой. Но честно. Честно — домой не хотелось. От всего этого круговорота тошнило, от повторяющихся дома фраз тошнило, от всех этих проблем и бесконечных нерешаемых задач — тошнило. — Не хочешь кофе выпить? И они стали иногда пить кофе. Сначала просто говорили. Иногда в кофейне, иногда в ресторанчике, иногда в небольшой квартире Венти. А потом в один момент Чжунли не просто говорил, Чжунли выговорился. Да так, что потом внутри пустота. Говорил о том, за что себя осуждал и корил. О том, что дети достали; о том, что он не справляется; о том, что благодарности нет. Обо всех ссорах и «ты ужасный отец», о вызовах в школу, о любовных драмах и даже о том, что никогда до этого не произносил вслух — он устал видеть в детских глазах вину за смерть их мамы. — Думаешь, она в этих глазах? — Венти впервые был так серьезен. Обычно оптимистичный и такой легкомысленный, сейчас он задумчиво смотрел на Чжунли, выглядя точно на свой возраст. — Детские глаза — зеркала. И в них отражается то, что есть в нас. У Венти никогда не было детей. Откуда ему знать? Но Чжунли в тот момент словно бы перемкнуло. Как глупо. Прожить сорок с лишним лет и так ничего и не понять. Пять лет он истязал себя, принося в жертву во имя вины, которую наложил на себя сам. Впервые глаза открылись — он верил, что его страдания сделают Сяо счастливым, но Сяо не становился счастливее, и от этого Чжунли злился, злился и злился. Господи, какой бред. И он ведь верил в это? Свято верил и ненавидел свою жизнь с каждым днём все больше. Вечером дома были слёзы, были объятия и просьбы простить. Сяо испытывал смесь неловкости и восхищения, Тао просто липла к отцу и отчего-то рыдала. Словно доступ к кислороду в тот день дали. И с тех пор… с тех пор стало понятно, что Венти не просто друг с работы, не просто тайный роман для выплеска эмоций не самого удачливого семьянина. В мечтах все было замечательно, на деле — страшно. Дети его уже подозревали, Чжунли боялся. А потом Венти, весь такой милый и забавный, сказал ему: — Я хочу с ними познакомиться. И Чжунли отказать не смог. Пожалел сто, нет, тысячу раз, сел с детьми в гостиной, кашлял дольше, чем говорил. Тао засмущалась и расхихикалась. Сяо… был потерян. Неловко улыбнувшись, он выговорил что-то вроде «круто» и исчез в своей комнате. Чжунли понимал, правда, но все это было сложно. Стоит ли зайти? Или оставит его пока одного? Или… — Пап, сходи к Сяо, — Тао пинала ногой диван, беспорядочно дергая себя за длинные волосы. — Он хочет, но не скажет. — Спасибо, солнышко, так и сделаю. Тао уже такая взрослая. А про разговор с Сяо… тяжело. Правда, тяжело, потому что ситуация безвыходная. Сяо просто трудно. Трудно в школе, потому что, когда ты замкнутый и мрачный, тебе не с кем подружиться; трудно, потому что он скучает по маме, но плакать… он уже взрослый; трудно, потому что папа больше времени с Тао проводит, ведь с ней, наверное, легче; трудно, потому что с учебой не ладится. Но труднее всего, потому что сказать это не дает то ли страх, то ли гордость. Чжунли его понимает, сам такой же. Сяо стало легче. И немного стыдно. Чжунли стало страшно — завтра вечером Венти будет тут. Венти хороший, Венти любит детей, Венти сможет с ними подружиться. Только все это не успокаивает — в итоге всю ночь он крутился в своей кровати, раздраженно гипнотизируя люстру. День был примерно такой же. Дела не делались, да и работа шла так себе. Хотелось чтобы вечер настал побыстрее или не наставал никогда. Ещё хотелось биться головой о стену и накричать на микроволновку, но это для него чревато последствиями, он уже понял. А вечером, вечером он проклял весь мир. Вот они вчетвером сидят за столом, вот Венти неловко представляется, Тао разглядывает его, округлив глаза, а Сяо старается выглядеть приветливо. Чжунли в панике. И у Чжунли звонит телефон — срочно поехать на работу и подписать документ для сделки. Срочно! Сию секунду. Иногда Чжунли ненавидит жизнь. Вот как сейчас. Венти улыбается и говорит, что все нормально, он пока побудет тут, пообщается. Чжунли в смятении. Увольнение или это? Он правда не знает, что хуже. Но Венти говорит ему: «иди уже». И он идёт, меняя свое отношение к этому решению на каждый следующий шаг. Час и двадцать минут ему понадобилось на дорогу туда и обратно. Час и двадцать минут, когда он в красках представлял, как его сын сбегает из дома, потому что отец предал память матери; или как его молодой человек предлагает расстаться, потому что он к такому не готов; или как вся эта история становится огромной травмой для дочери, из-за которой она не сможет строить отношения; или… Но когда он входит — почти вбегает — в квартиру, там слышен смех. — Папа, Венти сказал, что с нами может в выходные съездить на фестиваль! — у Тао аж глаза блестят. Она в целом любила всякие такие мероприятия. — И Сяо сказал, что поедет. — Я этого не говорил! — Сяо и эмоции в голосе, пусть даже и ругань на сестру. Но ругань смущенная, явно поддельная — Я сказал, что подумаю! — Не верь ему, папа! — Тао даже вскакивает с места, слишком уж раззадоренная спором и новым знакомством. — Он сказал «поеду», потому что, типа, они с Венти смогут поговорить про какую-то там игру, которую, блин, знает три человека, и двое из них сидят здесь! Когда тебе уже за сорок, и ты решаешь вдруг перестроить свою жизнь — это рискованно. Но когда ты чувствуешь себя вновь счастливым, то слишком неожиданно приходит понимание — все риски были оправданы.