Космос и есть Абсолют

      — О, долог путь, слишком долог. Пожил, и ладно, вот бы поскорее уже произошло то, что мне осталось испытать, а потом… Что ещё есть в этой бесконечности, кроме сияния мириадов звёзд? Так и наша жизнь — сияние нескольких событий на полотне времени. А после нас будут ещё и ещё жизни… Так рассуждал юноша, шедший в вечерних сумерках по дорогам, освещаемым жёлтыми фонарями. Эти фонари собирали с небосвода лунный свет и трансформировали его так, чтобы можно было не чувствовать игл вечности. Но, если кто-то единожды обратит свой взор к небу, уже некоторые из этих игл впивались в нежную кожу и распространяли под ней свой яд. Яд, одинаково дарующий покой и окутывающий страхом перед Вечным. У влюблённых и стариков одно утешение — смотреть на звёздное небо. И все мы влюблённые, когда чувствуем этот мир, и все мы старики, когда смотрим вглубь себя.       Юноша остановился около нескольких деревьев и прикоснулся сначала к большому дереву во влажном и мягком мхе, потом к другому, к худощавой берёзе, всей в царапинах и глубоких ранах, из которых стекали мутноватые слёзы. Это прикосновение пробудило внутри ощущение причастности к миру. Оно послужило необходимым заземлением в мгновение тревоги. — Что же ты? — как будто спрашивала берёза шелестом листьев. — Я пришёл к вам убедиться в ясности своего разума, — как будто отвечал юноша, — и если ты не возьмёшь меня за руку, кто же ещё подарит мне уверенность в моменте? — Есть то, что выше нас, — шумели деревья. — Мне страшно, я задыхаюсь, — проговорил юноша вслух и вдруг обнял берёзу. Но этими словами он разрушил чары природы, та замерла, словно отталкивая от себя: — Иди, иди отсюда, слишком много тебя для нас, ты сейчас не здесь, прими же это. Не нам молись, деревьям, нас уродуют и используют, а молись тому, до чего не дотянуться гнилыми мыслями и костлявыми руками. Есть то, что больше, оно в тебе. Иди, иди же и приветствуй это.       Разомкнулся круг рук, и небо сново объяло всё человеческое существо. Юноша вышел на дорогу и, как в бреду, прошёл ещё несколько метров до открытого пространства.       Он боялся находиться там, но всё же не уходил, говоря так: — О небо, не смотри на меня. Ты слишком велико, и ты меня поглотишь. Я провалюсь в расстояние между звёзд, как в тишину интервала падают ноты. Ты космос — порядок, и ты абсолют — завершённость. Но в тебе, как и в людях, есть и хаос — пустота, и энтропия — растерянность. Космос стремится к разрушению. Абсолют стремится к исчезновению. И я не буду смотреть на тебя, о небо, я спешу домой, чтобы скрыться подальше от ярких белых многих глаз твоих, зияющих из бездны светлой черноты. Но сил идти не было, и юноша упал на колени и взмолился: — Знаешь ли ты, о небо, как ты обнимаешь мою душу, когда я вижу то, что сильнее меня? Ты подминаешь под себя моё нутро, когда оно дрожит от осознания, что прошлое есть вечное, а то, что в моих руках — непостоянное настоящее. Небо, в тебе тоже сила, самая священная, самая могущественная. И напоследок так сказал он: — Я упаду в тебя, о небо, и тогда ничто не сможет меня сокрушить, так как не останется во мне ничего, что можно ещё разрушить. Я буду чистый лист и свежий росток, я буду незасеянное поле и пустующий сосуд. Так я потеряю себя и обрету заново.