Ноябрь.

Под ноябрьским серым небом плакали мокрые от дождя липы да ивы. Последние карие и жёлтые листья - хотя жёлтых как злато пятен на мховых больных ветках уже и не встретишь, но кто знает? - опали, загнивая в грязевой мягкой единой куче остальных таких же несчастных, что впервые и одновременно последний раз в этом году укрывали замерзшую в инее землю. – Если я грохнусь - моя смерть на твоей совести. – светловолосый черезчур трагично глянул вниз, провожая взглядом упавшую в холодную реку ветвь ивы, что с грохотом расплескала воду, поднимая с ледяного дна мутный ил. Осенний ветер врезался иглами в бледные лица, заставлял зябнуть, покрываться мурашками, и непроизвольно шмыгнуть багровым носом. Пока один парень сильнее закутывался в шарф и поправлял ушанку, другой старательно пытался сдуть с глаз собственную пушистую чёлку, и одновременно кинуть назад лезущую из-под тонкого шарфика красивую косу. – А ты падать собираешься? – хмыкнул брюнет, облокотившись на старые стылые перила, с которых мукой сыпалась синяя краска. Он с интересом глядел на своего друга, что, кряхтя, пытался перелезть через них, держась за покрашенное ржавое железо обмороженными розовыми пальцами. – Конечно, мечтаю уже пятый день. – съязвил, но продолжил закидывать длинную ногу выше. Фёдор пытался не засмеяться в голос, когда Коля, скользив по отсырелой трубе, удачно упал, сразу обхватив ногами и руками ледяную поверхность. – Вот ты и сел... П-хах. – сказал юноша, а изо рта сразу вышел клуб пара. – Бля-ять... Мои любимые штаны... – он с разочарованием приложился щекой к металлу, продолжая лежать в позе коалы. – А я тебе говорил, надень что-нибудь нормальное. Сам видел, какой сыряк на улице твориться. – он невозмутимо обошёл перила, дойдя до их конца, а после, в своей как-всегдашней-элегантно-аккуратной-манере прошелся по железяке кошачей походкой, сев прямо перед девятиклассником. По-правде, светловолосого всегда бесила его подобная манера. Она врезалась в глаза, заставляла обращать на себя внимание, да и впрочем, кричала о том, что это и есть изюминка его дорогого друга. Но не то, что бы бесила - скорее, чуть-чуть раздражала, вызывала желание прихмуриться или хмыкнуть, но всё равно продолжать смотреть. – Да не говорил ты ничего. – выпрямился школьник, сев вровень с Федей. – Да ну? – обернулся филолог. – Ну да. – улыбнулся, прищуриваясь. Все-таки холодно. Пар чуть-ли не из ушей валит, а губы так и норовят стать синюшными. Щеки багровеют о колкий мороз, и Фёдор вновь замечает красные от холода фаланги. Коля свои руки греет как может, горячо дышит, но толку мало. Темноволосый молча снимает со своих рук чёрные кожанные перчатки и пододвигается ближе, чтобы надеть их на чужие ладони. – Ой, ой! – удивился светленький. Лицо обдало еле заметным румянцем, который тот быстро прячет под шарф. Но на сколько бы это не было незаметно, Достоевский видит всë. И это в том числе, от чего красивое лико трогает ухмылка. – зачем же? А тебе? А тебе же разве не холодно? – он сжал чужие тёплые ладони в свои ледяные. – У меня карманы есть, да и тебе они нужнее. – Фёдор в ответ переплетает их пальцы. Аметистовые очи глядят прямо в гетерохромные напротив. Гоголь мягко улыбается. – Спасибо... Но всё же... – он снимает одну из перчаток и берёт в свою ладонь чужую, одевая. – так будет лучше. – и с улыбкою засовывает свои руки в карманы. Они смотрят то в неизменно серое небо, что не уставая плакало над ними, то вниз на хладную замерзающую реку, что неумолимо неслась мутными водами под ними. И тишина, обволакивающая, тихая, погружалась в них, в печальное небо, в ледяную реку, в кроны нагих древ, и в мост, синий старый мост, краска которого лезла, железо которого ржавело, а трубы его - металл, противный и мокрый, грелся о тех двоих. Каждая их прогулка на этом мосту сопровождалась убаюкивающей тишиной, запоминающимися диалогами и чем-то действительно незабываемым; будь-то златый, как сентябрьский клён, рассвет, или багровый, как кровавые ручьи, закат. А может вовсе, звёздные летние ночи, украшение которых была цитриновая полная Луна иль белый Месяц. Ну и, конечно, снежные вечера, засыпанные хлопьями снега, снежинки которых путались в нежно-кудрявых белокурых волосах, но если взглянуть - то они были словно украшения, там им и место. Они нарочно падали на прямой нос, но как только разноцветные глазки замечали такую картину на чужом лице, белые хлопья в миг таяли, а на их место вновь падали новые. Сегодня было без подобных прелестей - ни кварцевого Месяца, ни снегопада, ни кровавого заката. Зато всё та же тишина. Ну и небо унылое ещё. И сырость. В этом весь ноябрь. – Зиму хочется... – мечтающе протянул Гоголь. – Новый год хочу... Подарочки... Снежок... – Я тоже хочу. – отозвался Фёдор. – Хочу с тобой в снегу валяться. – топазовый взгляд остановился на розовом лице. – И я... – выдохнул пар в холодный воздух. – Буду тебе за шиворот снежки кидать. – самодовольно хмыкнул. – Если сделаешь это снова, я за себя не ручаюсь. – буркнул Достоевский, укутавшись по-сильнее в шарф. От прошлогодних воспоминаний сразу как дёрнуло. С ужасом бедный Фёдор вспоминает свои крики и этот страшный холод за шеей. И, конечно, весёлые возгласы Николая. Коля в тот момент убегал от разъярённого однокласника со всех ног, как никогда прежде. И ведь впрямь боялся за свою душонку - брюнет за ним гонялся с огромной острющей сосулькой, что была нахально и впопыхах сорвана с крыши Пятерочки, потянув за собой пару мелких, что упали прямо в лоб и так бедному парнише, сильнее раззадорив злобный огонёк. Длинноволосого догнали, потянули за косу и уронили за собой в снег под смех друг друга. Но проткнуть сосулиной милого друга Фёдор так и не сумел - передумал. Слишком уж у Коли милые глазки, а милашек протыкать ледышками не его конёк. – Вот уведу тебя в лес, там снега полно, а сосулек нема, и чем меня протыкать будешь? – глянул из под снежных локонов, сощурив лисью гримасу. – Да есть мыслишки... – показушно призадумался Фёдор, хитро посмотрев на то, как чужое лицо принимает весь спектр эмоций. "Видимо, дошло" - хмыкнул. Действительно глупая шутка, совершенно абсурдная, но у Гоголя всё же щеки заалели от возмущения. Даже сильнее, чем от мороза. – Твои вот эти шутки... – отвернулся. Коса его упала с плеча и разлеглась змеёй по линии позвонка. Достоевский дал волю дотронуться, покрутив меж пальцев, и издевательски произнести: – Смущаешься, дорогой друг? – коснулся плеча, легонько тянув на себя, чтобы Николай развернулся к нему лицом. – Федь, я тебя умоляю... – ещё чуть-чуть, и он засмеётся. Всегда его как чайку прорывает с его "делового тона". – Так ты смущаешься, друг мой, иль что? – всё продолжает. Сейчас как Коля заржëт и вся малина канет. – Пф-хах..! – он смешно зыркнул через плечо, а после всем весом навалился на юношу, совершенно не боясь, что они сидят буквально на внешней трубе, что прикреплена к мосту. – Ебать, мы сейчас пизданëмся, полегче! – сиреневоглазый одной рукой, что в перчатке, сжал поверхность под ним, другой же продолжал держать чужую косу. – Вот и весь твой сленг на сегодня... – звонко просмеялся Гоголь. – Предпочитаю называть это говором. – важно поправил шарф, будто галстук. – Один мат-перемат... – наигранно возмутился парень. – Это разносторонний говор. – Федя продолжает опровергать аргументы и выдаёт свои с максимально формальным тоном. – А мат - лишь самый лучший способ выражения эмоций и чувств, он как отдельный язык, и вообще... – учёному договорить не дали. – Да ну тебя, блин, ты мне сейчас филологическую энциклопедию пересказывать собираешься или что? – переигранному негодованию не было предела. – Это лингвистика, вообщ... – снова заткнули Федю раньше времени... Какая жалость. – Да всё - одно, всё - равно! – воскликнул друг. – А вот и нет! – он показушно выставил палец. – Лингвистика - это наука о языках и языковых системах, фактах, а филология - это... – Да ëмаë, я всё равно не запомню!.. У меня от переизбытка информации уже бошка болит, Федюш, пощади... – Хочешь, я расскажу тебе, чем отличается бессоюзное сложное предложение со значением противопоставления от бессоюзного сложного предложения со значением перечисления? – он ни разу не осёкся и приблизился к Коле, по-издевательски ухмыляясь. Его пугающее, хитрюшное лицо... Белокурого аж дрожь берёт. – Федя, не-е-ет... Только не снова... – юноша вскинул голову вверх, страдальчески берясь за волосы, изображая невыносимые муки. – Прошу... Я не выдержу этой интеллектуальной пытки вновь, молю, пощади... – Всё дело в том, что... – он шире ухмылялся, слыша чужие завывания. – Не-е-ет, пощади, я слишком молод для этого, я не хочу умирать...! – В бессоюзном сложном предложении противопоставление выражается через смысловое сопоставление частей БСП... – он состроил гримасу маньяка, с улыбкой, что обнажала острые белые клыки, распахнул глаза шире, смотря прямо в гетерохромные напротив, резко взяв беднягу за плечи мёртвой хваткой, давя. – Не-е-е-ет, Федя, не убивай..! – он зажмурился и рассмеялся. – Я не могу, не-ет, я так молод! Прошу, пощади мои бедные мозги..! – Гоголь в ответ положил руки на плечи, сжимая глаженное пальто. – Меж предложениями в составе такого бессоюзного сложного предложения всегда должно стоять тире. – Достоевский проговорил это монотонно, выделяя "р" в последнем слове, продолжая страшно улыбаться, на что Николай захохотал пуще, уткнувшись в чужое плечо. Старшеклассник тоже не сдержал смеха и они оба в голос загоготали, пугая своими воплями ворон. Гоголь плакал от смеха, пытался прекратить, но не мог - смех Феди заставлял ржать сильнее. Так они ещё минуты две смеялись, как два придурка, а когда мимо них по мосту прошлась дама с коляской, что осуждающе поглядела на них, а после сказала своей подруге по телефону "Мариш, да тут две чайки собрались, я тебя не слышу", то оба просто улетели в Кыргыз, рассмеявшись так, что чуть не упали. – Я щас... Я щас... А-ха... – последний слог прозвучал стоном, и Фёдора хватил ещё один приступ. – Бля-ха-ых-хы-а, Боже-Господи... – он стирал слезы. – Я щас в параллелепипед разложусь... – Гоголь поднял голову вверх. – Еба-ах-ах-а, бля-я-я-я... – он согнулся в приступе. – Я... Я вспомнил... – Что ты вспомнил?.. – он всё ещё не мог остановиться. – Площадь... Параллелограмма... Через синус... – и их вновь хватил ржач. – Ты определись уже: математик ты или филолог... – он согнулся к чужим коленям, держась за складку его пальто. – Я... Я... – он задыхался. – Мама... – Мама, я в Пусане... – всё, тащите носилки. – А-а-а-а... Господи... Ах-э-хы-ха-ха... – белокурый так и лежал у колен Феди, умирая чайкой, пока тот сгибался в три погибели, придавив одноклассника. – У меня уже живот болит... – они, наконец, выдохнули. – У меня ноги онемели... – они посмотрели друг на друга и от этого жеста снова стало смешно. Видимо, успокоятся они ещё не скоро. *** Вечерело. Мгла обнимала сырые опушки. И мост накрыло серо-синей темнотой. Недалеко, на другом берегу, стояла полоса оранжевых окон серых панелек и мигающих фонарей, дома горели тёплым огнём, но от полос деревьев стоял отчужденный холод. Друзья глядели в даль приметных бликов, сидя в клубе черноты. Совсем отдалённые от тех огней. Совсем чужие. Словно самые яркие звезды на небесной вуали, такие яркие, вовсе не похожи на все остальные небесные тела. Они одновременно самые видные, но такие неприметные, что сам маятник судьбы мечется, каким бы их наречь словом. Какими бы они не были для небесной вуали и для тех, кто в эту вуаль глядит - они остаются звёздами друг для друга. Самыми яркими. Самыми неприметными. – Скоро зима... – проговорил Гоголь тихо медовым голосом. – Зима... – задумался Фёдор. – Что хочешь на Новый Год? – обернулся к нему, а глаза томно прикрыты. Корундовые блики тускнеют под тёмными усталыми ресницами, но всё же глядят в климатисово-нефритовые. – А ты? – мягкая улыбка тронула милое лицо. – Хочу отметить его вместе. – сказал парень честно. – И я... – он приблизился к темновласому. – тоже.