Между Дриксен и Марикьярой

К ужину Олаф нес бутылку вина. Кэналлийского, дорогого, которое он сам считал пафосной кислятиной. Вальдес, одетый в свободную домашнюю одежду, встретил его в дверях — видимо, услышал шаги на лестнице. Пропустил внутрь, кивнул на стойку с обувью. Олаф отдал ему бутылку, снял туфли — идти в спортивной одежде на свидание казалось неправильным, и на нем были приличные брюки и отглаженная рубашка под курткой. Прошел на кухню, откуда вкусно пахло чем-то острым и мясным. В голове крутились кадры из романтических фильмов — накрытый стол с салфетками и свечами, полумрак, цветы… Слава Создателю, Вальдес вообще не накрывал на стол. Просто стояла на плите глубокая сковородка с чем-то вкусным, в раковине были сложены грязные доски и ножи. После неловкого ужина, когда Олаф не пил вино, потому что предпочитал пиво или можжевеловую настойку, а Ротгер — потому что не хотел пить в одиночку, они перешли в гостиную. Стоило сесть на диван, как Ротгер положил горячую ладонь на бедро Олафа, и неловкость сменилась предвкушением. Олаф сам не знал, чего ждал и опасался — но обниматься и целоваться, пока какой-то фильм выхватывал светом с экрана то лицо, то плечи, то бедро марикьяре было здорово. К концу фильма, когда Олафу пора было уходить, чтобы успеть хоть как-то выспаться перед работой, он был распален до такой степени, что застонал, когда Ротгер случайно прижал его пах бедром. Вместо того чтобы отодвинуться, тот как будто нарочно погладил его — и Олаф потерял голову и кончил в штаны, как подросток. Ротгер прижался к его ноге, потерся сам — Олаф снова ощутил выпуклость чужого члена ногой, но сейчас его это не испугало — и, кончив, остался лежать на его плече. Это было грехопадением — пусть не полным, но столь же окончательным. Впрочем, сейчас Олафу было слишком хорошо, чтобы переживать о собственном несовершенстве, а молиться о прощении, не смыв с себя следы страсти и не раскаиваясь было бы лицемерием. Прокатиться на лодке Олаф позвал Вальдеса с двоякой целью — во-первых, хотелось самому посмотреть на пирс, где швартовались Бреве и Алва, проверить, можно ли пронести груз к лодкам мимо камер. Во-вторых, начальство знало о его легенде, и можно было не опасаться, что кто-то его заметит. Вальдес согласился, Олаф одолжил удочки у Зеппа, и они вышли в море. С арендованной моторкой Вальдес управлялся играючи — и Олаф позволил себе расслабиться, поднять лицо с закрытыми глазами навстречу ветру и ни о чем не думать. Когда они остановились, и ощущение полета и брызг в лицо сменилось мерным покачиванием, Олаф открыл глаза. Тяжелые, непрозрачные серые пологие волны перекатывали лодку, и когда он встал, чтобы добраться до удочек и ведра с замороженными кальмарами на наживку, то не удержался на ногах. Вальдес подхватил его под локоть, поддержать, и Олаф почти упал к нему на колени. Обтянутое красной потрескавшейся от времени кожей капитанское кресло, развернутое сейчас к корме, крякнуло, но выдержало. — Хммм, — довольно сказал марикьяре, прижимая к себе добычу. — Ротгер, — Олаф попытался высвободиться, чувствуя себя крайне неловко, — прости. — Самую лучшую рыбину я уже поймал, — его холодная ладонь залезла под куртку и рубашку, и Олаф вздрогнул и попытался отстраниться. Разумеется, Ротгер его не отпустил, за одним поцелуем следовал другой, и только резкий гудок заставил их оглядеться. Шестиметровое судно Бреве шло по правому борту, а сам он ухмылялся, показав Вальдесу какой-то неприличный жест. Олаф дернулся в сторону, схватился за поручень и чуть не вылетел за борт — расходящаяся от “Райос” волна подбросила моторку. — Не бойся, он тебя не выдаст, — Ротгер присел на корточки рядом, легко удерживая равновесие, — своих у нас не выдают. — Я не свой, — серьезно ответил Олаф, — если я поймаю кого-то из твоих друзей за нарушением закона… — Меня ты в гей-клубе отпустил, — Ротгер смотрел на него — красивый, яркий, с растрепавшимися от ветра кудрями. — Я мог в тебя выстрелить, — осознание пришло внезапно. Олафа затрясло. Он представил себе, как тогда, вместо предупредительного окрика: “Полиция”, нажимает на спусковой крючок автомата — и три пули одна за другой прошивают беглеца насквозь, отбрасывают на стену коридора, как сползает по стене безжизненное тело, оставляя широкий красный след… Он едва успел перегнуться через борт. Кажется, Вальдес что-то говорил, но в ушах шумело слишком сильно. Олаф заставил себя умыться ледяной водой и сел обратно. Вальдес смотрел на него с тревогой, а потом устроился рядом, обнял, положил голову на плечо и замер. Живой. Живой. Обошлось. Паническая атака отступила, и Олаф смог разжать кулаки — он и не заметил, как напряг мышцы рук, как будто это могло удержать от выстрела. Мелькнула мысль, что все-таки надо идти обратно к психотерапевту, а то и вовсе увольняться… Но он не сможет читать в газете об очередной смерти молодого дурака от передозировки и ничего не делать, чтобы этому помешать. Вальдес тепло и щекотно дышал в шею. Вальдес. Марикьяре. — Пообещай мне, что ты никогда не свяжешься с наркотиками! — Олаф схватил Вальдеса за плечи и, наверное, выглядел как безумец — да и чувствовал себя им. Видел бы его Адольф, забыл бы про айсберг. А Бермессер назвал бы истеричкой. — Пообещай! — Обещаю, — Ротгер был серьезен. — Никаких наркотиков, и разрешение на работу буду носить с собой. Олаф прижал его к себе, почти роняя на колени, обнял, уткнувшись носом в темную макушку, и замер. Снова раздался противный рев проходящего мимо судна, и уже Вальдес напрягся и отстранился. В молчании он достали пиво, медленно выпили по бутылке, сидя плечом к плечу и глядя в голубое весеннее небо, и вернулись обратно. Возвращая Зеппу так и не распакованные удочки, Олаф признался, что качало так сильно, что он не удержался на ногах, и стоически вынес смешки и подколки отдела. Позже, глядя на камеры наблюдения, он мог видеть и себя, и Вальдеса, и чехол с удочками, который он запихивал в машину. Если наркотики и доставляли в город на “Марикьяре” и “Райосе”, то не с этого пирса. Любые манипуляции с багажником были бы зафиксированы камерами, а Алва и Салина не идиоты. *** Вальдес не был навязчив — он не донимал Олафа звонками и смс-ками, как какая-то из бывших подружек Доннера, не звонил со списком покупок, как Анна Шнееталь, не требовал помощи по хозяйству — да просто ничего не требовал. Олаф, чувствовавший себя неловко, старался находить время на встречи хотя бы дважды в неделю — и приносил с собой закуски, десерты, фрукты. Вино они заменили пивом. С Вальдесом было легко — пусть Олаф и чувствовал себя виноватым не только перед Создателем и друзьями, потому что скрывал любовника — но и перед Ротгером. Тот, впрочем, не чувствовал себя ущемленным — и с удовольствием помогал Олафу разобраться с марикьярской грамматикой в обмен на помощь в заполнении множества форм, связанных с бизнесом Вальдеса. Дриксенский бюрократический Олаф научился использовать еще в академии, и играюче справлялся с вопросами, ставящими Вальдеса в тупик своей кажущейся нелогичностью. Олаф признался Шнееталю, что встречается с марикьяркой — и отказался ее показывать, отговорившись строгими родителями. Ротгер, услышав, смеялся до колик. Шнееталь подкалывал его в отделении, не поленился громко спросить настоятеля после службы о законности межконфессиональных браков и натравил на Олафа Анну на еженедельном ужине. Олаф так краснел и мычал, что Анна сжалилась и отпустила его, велев позвать на свадьбу. Через пару недель, когда они снова отправились рыбачить с другого пирса, и даже умудрились поймать несколько рыбин, Вальдес позвал его на день рождения бабушки. — Твоей бабушки? — смутился Олаф. Его собственная семья жила в Эзелхарде, и он эгоистично радовался тому, что вопрос знакомства не поднимался. — Нет, — рассмеялся Вальдес, — она не родственница — просто ее девяностолетний юбилей отмечает вся община. — А я точно не помешаю и не буду лишним? — для внедрения знакомство с общиной было полезным. Но обманывать старушку не хотелось. — Точно, не волнуйся. На Марикьяре прогрессивное общество. В отглаженной голубой рубашке и серых брюках, причесанный и в начищенных туфлях, Олаф выделялся на фоне ярко и броско одетых марикьяре и кэналлийцев. Праздновали с размахом — на и так узкие улочки вытащили столы, едва оставив проход для пешеходов. На разноцветных скатертях стояли блюда с национальной кухней и кувшины вина. Бабушка — крошечная старушка с абсолютно белыми волосами и гордым разлетом густых черных бровей сидела в середине улицы на кресле с высокой спинкой и принимала поздравления. Вокруг толпились дети, внуки, соседи, бесконечные двоюродные и троюродные племянники. Когда они с Вальдесом подошли ее поздравить, она хитро улыбнулась и что-то негромко сказала по-марикьярски. Олаф не смог разобрать, что. Вокруг засмеялись, а молодежь засвистела и заулюлюкала. — Пары обязаны поцеловаться — и чем больше страсти, тем дольше проживет именинница, — перевел Вальдес. Олаф обернулся — на них смотрели все, и он чувствовал, как краснеет от смущения. Справа у одного из столов он увидел Салин — Хулио стоял рядом с племянником, и смотрел с хищным нетерпением. Олаф с удовольствием бы стер эту ухмылку кулаком, но такой возможности не было. Впрочем, ему пришел в голову другой отличный способ. Подмигнув Вальдесу, он начал целовать его и внезапно перегнул через бедро, заставил прогнуться назад, как кэналлийскую танцовщицу, не разрывая поцелуя. Доцеловавшись до момента, когда воздух кончился у обоих, он распрямился, помогая Вальдесу принять вертикальное положение, и поклонился старушке. Та смотрела на них с умилением, а смешки молодежи сменились уважительными возгласами. Разворачиваясь к ближайшему столу с белым вином — это приключение стоило запить, он увидел пристальный взгляд Хулио, поднимающего бокал в тосте. Олафу показалось, что рядом с Салинами мелькнула белобрысая голова, но между ними было слишком много людей. На празднике Вальдес был непривычно молчалив, а поздно вечером, когда они вернулись в его квартиру и уселись на диване, подобрал ноги, отгораживаясь от Олафа. — Что-то не так? — Олаф догадывался, что дело в поцелуе, но не мог понять, что именно он сделал неправильно. То, что отступил от дриксенской сдержанности? Или посмел занять роль жениха, не собираясь жениться? Кажется, то сравнение с любовницей женатого мужчины было слишком похоже на правду. С той лишь разницей, что зарплаты Олафа не хватило бы на дорогие подарки, а Ротгер бы вышвырнул его из дома за любую попытку купить расположение. Да и зарабатывал владелец малого бизнеса уж точно не меньше полицейского. — Нет, ты все сделал правильно, — Вальдес улыбнулся, но улыбка не коснулась глаз, а потом и вовсе сменилась закушенной губой. — Ротгер, я… — Олаф замолчал и просто положил руку на щиколотку, давая понять, что он рядом. Он помнил по себе, как непросто признаваться в глупости — или в том, что казалось таковой. Сколько бы психотерапевт не твердил ему, что панические атаки после ранения и смерти напарника закономерны, Олаф не любил о них говорить. Вальдес в те редкие моменты, когда Олафа накрывало, просто обнимал его и ждал, пока пройдет. — Я не смогу быть снизу, — спустя несколько минут молчания выдохнул Ротгер, и Олаф глянул на пол, не понимая. — В сексе. Я не буду в принимающей позиции, — пояснил он, глядя на Олафа с вызовом. — Никогда. — Хорошо, — согласился Олаф, все еще не понимая. Пока им хватало новизны. Ротгер медленно преодолевал стеснительность Олафа — сначала запустив руку ему в штаны и доведя до разрядки, потом позволив Олафу вернуть любезность. До чего-то большего они дошли совсем недавно — в спальне, выключив свет и оставив только приоткрытую дверь ванной. Олаф не спорил с тем, что Ротгер всегда брал ведущую роль — об удовольствии Олафа он заботился прежде, чем о своем. Но он не мог не обратить внимание, что Ротгеру не нравилось, когда Олаф, более высокий, прижимал его к кровати. И даже ласки, которым научился Олаф, Ротгер принимал с оглядкой, передвигая руку с мошонки на член. — Прости, — Ротгер поджал ногу к себе, вынуждая Олафа его отпустить. — Меня все устраивает, — повторил Олаф, — я больше не буду целовать тебя э… агрессивно. Извини, мне стоило спросить разрешения. Мне уйти? Ротгер заколебался, и Олаф встал и начал одеваться. Машину придется оставить — сколько бокалов вина он выпил за вечер? Достаточно, чтобы вызвать такси. У самой двери он развернулся, видя на подвижном лице Вальдеса смесь растерянности, неуверенности и облегчения, ободряюще улыбнулся и ушел. На улице еще было людно — разбирали и выносили столы мужчины, разговаривали, допивая вино, старики, носились объевшись сладкого дети. Олаф шел к выходу из квартала, где можно будет успеть на автобус или вызвать такси, и кивал в ответ на приветствия тех, кого уже начал узнавать. Проходя мимо дома Антонио Бреве, он невольно заглянул внутрь гостеприимно раскрытой двери — и в подъезде снова увидел кого-то светловолосого, что-то обсуждавшего с Хулио и Антонио. Поспешив пройти мимо, пока они его не заметили, Олаф напомнил себе спросить у Вальдеса — неужели были еще дриксы, попавшиеся на крючок южной красоты? Но почему тогда с Салиной, а не с какой-нибудь красавицей? Вальдес позвонил на следующее утро, когда Олаф еще спал. Извинился за вчерашний срыв, и предложил заехать и привезти к себе, чтобы Олаф мог забрать машину. Олаф согласился, и зевая пошел в душ. На пути в марикьярский квартал Вальдес шутил не переставая, и не сразу обратил внимание, что давно уже говорит сам с собой. — Это какая-то полицейская техника допроса? — спросил он. Олаф молча пожал плечами. — Ты обиделся и не хочешь со мной разговаривать? — Я не знаю, что с тобой случилось, но я готов выслушать, Ротгер, — серьезно ответил Олаф, — или готов принять твой выбор как данность и больше не поднимать эту тему. Но мне кажется, что ты пытаешься спрятать слона, а твоя машина и крупную собаку не разместит. Вальдес выругался и рассмеялся, на этот раз естественно. До его дома они доехали молча, и потом Вальдес потянул Олафа за собой наверх, а не к парковке. Зайдя внутрь, он закрыл дверь, развернулся к Олафу и выдохнул: — У меня была неприятная история на Марикьяре… Я из-за этого уехал в Дриксен. Один парень… Неважно. Но я никогда не захочу снова быть “подстилкой”. Олаф поднял бровь. Ему, с его эсператистким воспитанием, греховными казались обе партии — и активная, и принимающая. В чем-то быть снизу было даже легче — то, что что-то порочное и греховное делают с ним, а не он делает это сам, не должно было иметь значения, но имело. Но если Ротгер считал его роль унизительной… — Прости, я идиот, — Ротгер обнял его и прижался всем телом, — я совсем о тебе так не думаю. Просто не хочу возвращения воспоминаний... Знаешь что? — сказал он чуть погодя, пока Олаф решал, стоит ли его обнять или лучше не прикасаться без словесного разрешения, — нам нужны новые воспоминания. Вальдес внезапно опустился на колени прямо в прихожей, и начал расстегивать джинсы Олафа. — Ротгер! — шокированный происходящим, не снявший ни обуви, ни куртки Олаф пытался удержать штаны, но остановить Вальдеса, решившего что-то сделать, было непросто. — Ротгер… — простонал он от первого касания языка, — Ротгер… Только потом, в спальне, когда Олаф вдруг спохватился, что лежит совершенно обнаженный на залитой весенним солнцем кровати и прикрылся покрывалом, Вальдес рассмеялся. — Что? — лениво спросил Олаф. Было слишком хорошо, чтобы волноваться всерьез. — Есть такая поговорка, что марикьяре не могут пройти мимо светлых кос, — Вальдес потерся носом о плечо, выглядывающее из-под одеяла, — а у тебя волосы на солнце отливают золотом, и это еще красивее. — Я вчера видел какого-то блондина с Бреве, — вспомнил Олаф, — так что я не единственный дрикс, попавшийся на красоту южных глаз. — Ааа, это наверное Аларкон, — лениво ответил Вальдес, продолжая перебирать светлые волосы так, чтобы лучи света падали под разными углами. — А кто такой Аларкон? — Олафу стало интересно, — он работает вместе с Бреве или на Салину? — Я не нанимался в осведомители, — Вальдес сел и потянулся за штанами. — Ты поэтому со мной спишь? — Что? — Олаф тоже сел, стряхивая с себя истому. — Ты все время задаешь вопросы. Я хочу знать, используешь ли ты меня для своего расследования? — Ротгер… — Олаф дернул себя за взлохмаченные волосы, — я не могу перестать думать о работе, хотя рядом с тобой думать иногда не получается вовсе. — Убирайся, — Вальдес побледнел, вскочил и выбежал из спальни. Было слышно, как его тошнит в уборной. Олаф с силой закусил губу — он использовал Вальдеса, тот был прав в своем гневе, но оставить его сейчас, когда ему так плохо? А остаться, тем более после вчерашнего всплеска и утренней откровенности? Перебрав все варианты, Олаф написал записку, в которой признавался в искренности чувств, несмотря на то, что ее можно было использовать против него, и вышел из квартиры. Вальдесу нужен был друг, или хотя бы кто-нибудь, кто бы за ним присмотрел, но не Салину же просить? Плюнув на возможные последствия, он пошел к Бреве. Тот вышел на стук, приглаживая встрепанные со сна волосы, и удивленно замер в дверях. — Господин э… Кальдмеер? — окинув взглядом джинсы и простую куртку Олафа, он поднял бровь. — Вальдесу нужен друг. Сейчас. — После вчерашнего представления я полагал, что у него уже есть… хм… друг, — под тяжелым взглядом Олаф бы смутился, если бы не беспокойство, полностью захватившее его. — Мы поссорились, он меня выгнал. Ему нужен друг, а я больше никого здесь не знаю. Пожалуйста, — добавил он. Бреве неохотно кивнул и вернулся в квартиру, хлопнув дверью. *** В участке плохое настроение Кальдмеера заметили уже через два часа с момента начала его дежурства. Он злился, в основном на себя, волновался о состоянии Вальдеса, жалел, что не взял у Бреве номер телефона — как будто тот согласился бы с ним разговаривать. Собственный телефон Олафа молчал — не было ни пропущенных звонков, ни смс-ок с обвинениями, ни прощания, ни вопросов, ничего. После того, как он в очередной раз глянул на пустой экран, Шнееталь сочувственно поморщился: — Поссорились? Олаф опустил голову на руки. — Первая ссора всегда самая тяжелая, — утешил Адольф, — но, с другой стороны, все возможности к примирению открыты. Купи хороший букет, вино, украшение какое-нибудь, и иди мириться. — Ледяной Олаф попался в сети? — проходящий мимо Бермессер не мог промолчать, — и уже опростоволосился? Девушку можно поздравить с хорошим зрением. — На тебя девушки вообще не клюют, — ответил на подколку Зепп и присоединился к Шнееталю, — может, ее в ресторан позвать? Мой отец всегда маму в ресторан зовет после того как напьется. — Вернемся к работе, — Олаф еще раз посмотрел на пустой экран и убрал телефон в карман брюк, где он почувствовал бы вибрацию. Коллеги неохотно разошлись, продолжая обмениваться советами о том, как задабривать жен и подружек. За соседним столом Руппи сидел, широко раскрыв глаза, и запоминал. Разумеется, каждый новый способ сообщали Олафу, и когда на его стол уселась Гудрун, громким шепотом предложив оценить ущерб женским взглядом, он не выдержал. Схватив ключи от автомобиля, Олаф быстрым шагом пошел к выходу, не отвечая на вопросы, подначки и пожелания удачи. Едва он сел в машину, как хлопнула пассажирская дверь — запыхавшийся Руппи начал пристегиваться, потом вдруг покраснел и спросил: — А вы не к девушке сейчас? — Да нет никакой девушки! — сорвался Олаф, и замолчал. — Простите, — Руппи притих, отодвинувшись как можно дальше, и Олафу стало стыдно. — Я не встречался с девушкой, Руппи, — уже спокойнее объяснил он, выворачивая на улицу. Он бездумно кружил по городу, пока не обнаружил себя в порту, выглядывающим среди дневной суеты знакомую фигуру с чемоданчиком. — Вы ищете Вальдеса? — вопрос застал его врасплох, и Олаф дернулся и обернулся к стажеру. Тот смотрел на него честными серыми глазами, его идеально выглаженная форма со значком полиции Метхенберга чуть топорщилась вокруг еще по-детски тонкой шеи, едва прикрытой темными, аккуратно подстриженными волосами. — Да, — признался Олаф, — мы встречались. — С Вальдесом?! — от удивления глаза юноши стали еще больше. Олаф кивнул. — Это было прикрытием? — Руппи вцепился в собственные колени. — Это началось как прикрытие, — поправил Олаф, — но потом… — он беспомощно пожал плечами. — Но ведь это… — Руппи замолчал, не в силах связать напарника, которым восхищался, и преступление. — Мужеложество является уголовным преступлением, все правильно. Статью вы знаете не хуже меня, — Олаф не отворачивался и не отказывался от сделанного. Предать Вальдеса, все, что между ними было, еще раз? — Вы пошли на это ради расследования? — прошептал стажер, и Олаф понял, что испытывал Вальдес. Создатель! Хорошего же о нем мнения! — Я бы нашел другой способ и не стал бы обманывать в таком серьезном вопросе даже самого заклятого врага, — серьезно ответил он, — я просто влюбился. — А Вальдес? — Руппи задавал вопросы, которые Олаф должен был задать самому себе, и которых он трусливо избегал, как избегал исповеди с того поцелуя в порту. — Наверное, тоже влюбился. У них на Марикьяре это не является чем-то запретным, — ответил он и тут же понял, что опять обманывает себя. Если бы Вальдесу было все равно, ему не было бы настолько плохо, — А потом он понял, что я его использую для расследования, и меня выгнал. Олаф закрыл глаза и откинулся на подголовник. — И что вы будете делать? — как же давно он был таким молодым и наивным. — Передавать дела? — не открывая глаз, ответил Олаф. Действительно, он не в порту должен торчать, а думать о долге, — чтобы к моменту моего ареста все папки были подшиты, а доказательства нельзя было отвести в суде из-за того, что их касался я. — Но ведь никто не знает? — снова шепот. Создатель, какой же он еще ребенок… — Вы знаете, Руппи. И обязаны доложить. — А Вальдес замешан в контрабанде? — Нет, — Олаф открыл глаза и посмотрел на своего напарника, — он мне поклялся, что никакого отношения не имеет к наркотикам. Если бы он был замешан, я бы сам его арестовал. — Даже если вы его любите? — Руппи смотрел внимательно и цепко, и Олаф подумал, что из него выйдет хороший полицейский — если его карьере не повредит партнерство с ним. Может, стоит передать его Шнееталю? Или Зеппу? Да хоть Бермессеру. — Даже если я его люблю. Сказанные вслух слова обожгли — он не признался Вальдесу в любви в лицо. Ни разу. Только запиской, да и ту можно принять за попытку втереться обратно в доверие. Не был уверен во взаимности чувств, да и как-то все слишком быстро завертелось, ему казалось, что он покажется смешным и нелепым. Вот если бы Вальдес признался первым… Он был такой легкий, такой красивый, такой уверенный в себе… Сейчас Олаф понимал, что эти легкость и уверенность были маской. И что Вальдесу тоже было нелегко довериться, влюбиться, начать встречаться. Не просто с дриксом — с полицейским. И чем кончилось? Сможет ли он теперь простить за обман не Олафа — себя? Чтобы потом открыться кому-то достойному вальдесовой любви? — Пора возвращаться в отделение и к работе, Руппи. Извините, что вывалил на вас мою, — Олаф хмыкнул, — личную жизнь. — Я ваш напарник, — Руппи был серьезен и убежден так, как способны только двадцатилетние. — И я вам верю. *** Раньше на проповедях Олаф считал, что настоятель преувеличивает, а Святой Адриан — редкостный романтик. Теперь же он чувствовал себя в Закате, и как никогда понимал выражение “добродетель — сама себе награда”. Поддавшись греху, Олаф сам отрезал себя от друзей и родных, которым не мог рассказать о том, что с ним происходит. Найденные статьи о психологической поддержке после разрыва советовали завести собаку или кошку, или хотя бы комнатные цветы, чтобы создать новые рутины. Олаф читал, мысленно соглашался — и не мог. Отказывался заполнять дыру в своем сердце, в своей жизни. Постепенно его перестали спрашивать о личном и давать ненужные советы, да и сам Олаф все реже проверял свой телефон, и уже не вскидывался на любой звонок, надеясь услышать голос Вальдеса. Дни сливались в недели, Анна по-матерински жалела его, громко замечала, как он похудел и осунулся и подкладывала дополнительные куски на еженедельных ужинах, Зепп вытащил пол отдела на рыбалку, где Олаф, который ни разу не вышел в море без Вальдеса напился можжевеловкой под сочувствующим взглядом друзей и напарника. Руппи решил сохранить преступление в тайне — Олаф считал, что напрасно, но не хотел, чтобы Вальдеса осудили. Вдвоем они перелопачивали горы материалов — показаний, записей камер наблюдения, даже базу данных со штрафами. Ее предложил включить Руппи, и там они нашли первую зацепку — имя Филиппа Аларкона указывалось как свидетеля гонки на городском шоссе с превышением скорости. Вторым свидетелем был Рамон Альмейда. Потянув за эту ниточку, они наконец нашли что-то подозрительное. Филипп Аларкон, марикьяре, приплывший в Дриксен еще с Альмейдой и Алвой, был блондином, и сумел правдами и неправдами получить гражданство Дриксен. Он держал небольшую контору по обслуживанию порошковых огнетушителей, и помимо этого предоставлял услуги по проверке систем пожарной безопасности. Его людей в сине-черных куртках с эмблемой Олаф видел неоднократно — похоже, что старые связи помогли ему получить контракт на обслуживание складов, причалов и лодок. В принципе, ничего удивительного или нелегального в этом не было — но чутье подсказывало Олафу, что разговор Бреве, Салины и Аларкона связан с сакоттой, а не днем рожденья старушки или марикьярскими обычаями. Олаф с Руппи шли по портовому району, выглядывая сине-черные пятна, чтобы проверить связь со складами, когда Руппи вдруг посмотрел на телефон, покраснел и отпросился по личным делам. За все время службы это был первый подобный случай, и единственным вопросом Олафа было: “Что случилось и какая помощь нужна?” Все еще смущаясь, Руппи сообщил, что все в порядке, и испарился. Только через несколько минут Олаф сообразил, что ключи от машины остались у стажера, и меланхолично пожал плечами. Он уже закончил обход района и подходил к остановке автобуса, когда рядом с ним коротко просигналила машина. Отпрыгнув в сторону, Олаф присел, уходя от возможного выстрела — и так и замер на корточках. Он не мог не узнать машину Вальдеса. Машину, стоящую у обочины с распахнутой дверью. Олаф заставил себя подойти к двери. Ему одновременно хотелось и броситься к Вальдесу — и провалиться сквозь землю от страха. Марикьяре — такой же яркий, красивый, может, чуть похудевший — или это тень от передней стойки? — как будто ничего не было смотрел на него. Олаф замер, наклонившись. — Садись, — Вальдес махнул рукой на пассажирское сиденье. Олаф молча сел и, едва машина тронулась с места, пристегнулся. Вальдес молчал, и он тоже не знал, что сказать. Когда они остановились, Олаф с удивлением узнал свой дом. Вышел, отпер дверь и спросил: — Зайдешь? Вальдес прошел внутрь, оглядываясь. Олаф обрадовался, что после первой, самой тяжелой недели, снова поддерживал порядок. Сейчас только чашка из-под шадди, забытая утром на столешнице, да крошки хлеба на доске говорили о том, что дом жилой. — Ты не рад меня видеть? — спросил Вальдес, разворачиваясь. Олаф задохнулся. Тоска, желание обнять, стыд за обман, страх, что это не попытка примирения, а что-то еще… — Я не думал, что ты меня простил. — И мысленно продолжил, — “Потому что я не достоин прощения”. — Твой напарник объяснил мне, что я был неправ. — Что?! — Руппи? Нет, после того, как он очень вовремя скрылся с машиной, отрицать участие стажера было нельзя. Но как? Зачем? — Он очень романтично объяснил мне, что ради работы ты рискуешь жизнью, а ради меня — пожертвовал душой, — Вальдес подмигнул, а потом снова стал серьёзным, — Прости, я не понимал, чем тебе грозит возможная огласка. Олаф закрыл глаза и потер лицо. Ну, стажер! Он пожал плечами, не поднимая головы. — Едва ли меня ждали в Рассвете до нашей… — не любви, нельзя давить; не романа — слишком легкомысленно, — встречи. — Ты не пытался со мной увидеться. Почему? — Вальдес перестал улыбаться. — Я никогда не отниму у тебя выбор, — серьезно ответил Олаф, а потом рассмеялся, — Руппи не говорил тебе, что коллеги мне написали целый список ресторанов, цветочных лавок и ювелирных магазинов, которые помогают загладить любые провинности? Правда, в списке не было “копа, который не может не совать всюду свой длинный нос”, но я уверен, официант что-нибудь посоветует. — Ты приглашаешь меня в ресторан? — со склоненной набок головой Вальдес в своей алой рубахе походил на диковинную птицу. — А ты хочешь пойти в ресторан? Я сейчас переоденусь, — Олаф ничего не понимал, кроме того, что у него появился шанс, которым он намерен был воспользоваться. — Пригласи меня лучше в спальню, — Вальдес остановил его, положив руку на плечо, и Олаф вздрогнул от горячего прикосновения. В спальне царил полумрак, и Олаф отчаянно трусил. Не от того, что он не хотел Вальдеса — напротив, он дрожал от нетерпения — просто ему необходимо было знать, что изменилось. Что значит его появление — что они снова вместе? — Ротгер… — он замер, не зная, как спросить, — я ведь не могу оставить расследование. Но я больше не стану тебя расспрашивать, — поправился он. — Мне нравится твой длинный полицейский нос, — Вальдес подошел и наконец-то обнял его, крепко и отчаянно, — я скучал. Когда Олаф, уже раздетый, потянулся отвернуть статуэтку на прикроватном столике лицом к стене, Вальдес рассмеялся. — Откуда у тебя Астрап? — Это Святой Адриан, магнус Ордена Славы, в миру Чезаре Марикьяре. Говорят, он был прямым потомком Астрапа. Полицейские и военные просят защиты у Льва. — И ты стыдишься? — Вальдес бесстыдно привстал, чтобы рассмотреть статуэтку. Олаф потянул его на себя, — Ротгер, Адриан утверждал, что любовь священна, но я не хочу тебя делить даже с ним. *** Первые недели после примирения были неловкими — Олаф все время боялся, что спросит что-то не то, а Вальдес пытался избегать разговоров о работе, чтобы Олафу не было обидно, и получалось, что им остались для обсуждения новости (минус напряженные политические отношения Дриксен и Марикьяры), фильмы, которые они оба смотрели вполглаза, выходы в море по выходным, которые оба полюбили, изучение Олафом марикьярского языка да нехитрый быт. Неловкость была в разговорах, обрываемых, как только затрагивались опасные темы. В объятиях, когда Олаф ждал сигнала, разрешения проявить инициативу. В мучительном подборе слов в сообщениях, которыми они изредка обменивались, договариваясь о встрече. Проснувшись утром, Олаф увидел Вальдеса, сидевшего с чашкой шадди рядом на кровати. Его открытое, странно уязвимое выражение, как будто он прощался, подбросило Олафа. — Ротгер, в чем дело? — Ничего, — марикьяре попытался улыбнуться. — Ротгер! — Олаф вцепился в него, расплескивая шадди, — что у тебя случилось? — Думаю, что скоро тебе надоест рисковать карьерой и ты вернешься в свою правильную эсператисткую жизнь, — марикьяре криво пожал плечами и отставил чашку, — глупость, не обращай внимания. — Правильная жизнь без тебя была невыносима, — Олаф вспомнил свое отчаяние после ссоры и вздрогнул, — ты — лучшее, что со мной случилось. Вальдес удивленно открыл глаза, и Олаф не стал ждать разрешения, а притянул к себе, чтобы поцеловать так, как хотелось. — Скорее тебе надоест скучный любовник-эсператист и ты меня выгонишь. — И ты просто уйдешь? — Вальдес поднял бровь. — Я никогда не лишу тебя выбора, — Олаф отстранился, но прижал руку Вальдеса к своей груди. — Отпусти меня на секунду, — Вальдес поднялся, достал с полки и протянул комплект ключей, — В таком случае держи, я тебе всегда рад. *** Однажды звонок Вальдеса застал Олафа на пути домой из магазина — они не планировали встречу. Услышав, что Вальдес застрял на стройке и ему срочно нужна помощь, он представил себе погребённого под развалинами возлюбленного и помчался, нарушая правила. Только подъехав к конечной точке, он сообразил, что по данному адресу находится церковь. Помощь действительно была нужна, требовалось передвинуть пятиметровые доски, мешающие поставить стремянку под светильником. Высокие церковные потолки требовали профессионального оборудования, с которым в одиночку справиться было нельзя. — А кто тебе обычно помогает? — спросил Олаф, убедившись, что риска здоровью нет. — У меня сейчас столько контрактов на ремонт и мелкую починку церквей и монастырей Метхенберг, что я взял себе помощника. Но парень заболел, а срывать график не хочется, — Вальдес ловко взлетел по стремянке и что-то подключил. — Обязательно поблагодарю настоятеля, — Олаф с интересом оглядел церковь. Да, освежить интерьер пора было давно, хотя сделанные на совесть здания простояли не один круг, и продолжат стоять дальше. — И им не мешает, что ты безбожник? — Мой помощник — дриксенец, — Вальдес спустился вниз. — Марикьярская община не в восторге от того, что я дал работу чужаку, но я планирую получить гражданство. — Поэтому ты не мог позвать своих? — Олаф искренне сочувствовал марикьяре, пытавшемуся пустить корни в Дриксен и ставшему чужим для обеих сторон. Вальдес пожал плечами. — Все платят десятину в пользу общины, поддерживая стариков и тех, кто не может работать. Даже Алва. А я нанял дриксенца. — Мы с Руппи можем помочь после работы, когда твой помощник болеет — Олаф подмигнул, — он же должен тебе за скандал о моей душе. — Душа моя, — Вальдес драматически прижал руку к груди, — я не забуду твоей жертвы. Когда они закончили ремонт и приехали к Вальдесу, продукты в багажнике уже полностью разморозились. Пришлось приготовить дриксенское блюдо с добавлением имеющихся у Вальдеса ингредиентов и специй. Оказалось, что обмениваться рецептами, а то и пытаться их скомбинировать весьма интересно и чаще всего съедобно. Для редких исключений существовала доставка. Самые удачные варианты Олаф приносил Анне Шнееталь, и с одним из них она даже выиграла какое-то соревнование комитета верных жен. Платой за блюда Олаф назначил свободу от вопросов о девушке, которая наконец-то учит его готовить, и Адольф вздыхал, накладывал себе добавки и молчал, многозначительно глядя на запястье Олафа, где все еще не было браслета. Руппи, которому Олаф, подумав, все же сказал “спасибо” за вмешательство, совершенно не переживал о грехопадении своего напарника, и всегда готов был прикрыть его перед Зеппом и коллегами. Начальство не спрашивало Олафа о работе под прикрытием, считая разработку Аларкона достаточным свидетельством. Слежка за конторой Аларкона продолжалась — собрав достаточно доказательств связей с диаспорой, Олаф и Руппи доложили начальству о найденном, и то расщедрилось на профессиональное наблюдение. Пока, впрочем, результатов не было — все, что удавалось засечь, было законопослушной деятельностью. Но судя по данным информаторов, запасы сакотты в городе подходили к концу, и стоило ждать новой поставки. Марикьярские корабли должны были пройти до летних Скал, а значит, можно было ожидать, что Салина, Бреве и Аларкон засветятся. Бермессер вздыхал и громко радовался, что Олаф не лезет в его склады, а Зепп в ответ спрашивал, сколько еще гей-клубов тот посетил в поисках наркотиков. Можно было уверенно сказать, что жизнь в отделе окончательно пришла в норму, и пусть Олаф продолжал помнить о Доннере, Руппи врос в отдел и стал своим. Приглашение Вальдеса на очередное марикьярское торжество застало Олафа врасплох. — Может, не стоит? — с сомнением спросил он. — Ты же не думаешь, что вся община имеет связи с сакоттой? — Вальдес рассмеялся, — не переживай, Антонио сам передал тебе приглашение. — Антонио? — Олаф пытался вспомнить, кто это, — Бреве? — Он самый. Его, знаешь ли, впечатлила твоя наглость. — Вальдес разложил омлет по двум тарелкам и запрыгнул со своей на подоконник. — Хм? — Олаф не помнил, когда пересекался с Бреве после ссоры с Вальдесом. Может, он его не заметил и не поздоровался? — Ты же его тогда разбудил, как мальчика отправил утешать своего любовника и даже спасибо не сказал. Олаф смутился. С его точки зрения все выглядело несколько иначе. Что за праздник отмечали на этот раз, он так и не понял. Путаные объяснения Вальдеса ушли куда-то в глубь веков, когда Марикьяра еще была гнездом пиратов и не присоединилась к Кэналлоа. И там то ли главы семей делили власть между собой, то ли отбивались от пришедших с юга шадов, то ли и то и другое — но в итоге раз в год марикьяре отмечали победу плясками, вином и песнями. Посмотрев на то, как молодежь лихо отплясывает что-то невообразимое, с подскоками, сальто и другими акробатическими номерами, Олаф отошел в сторонку с бокалом белого вина послаще, и приготовился наблюдать. Вальдес с бокалом красного стоял рядом — пока его не утянули в круг девушки в летящих алых юбках, с традиционными черными корсажами и белыми сборчатыми рукавами. Ловкий, быстрый и сильный, Вальдес легко танцевал сразу с пятью, по очереди подбрасывая их в воздух. — Папа, папа, — раздался рядом детский голос, — а кто это с Маризой и Пилар? — Это наш ремонтник, как там его? — крупный мужчина с девчушкой лет пяти на бедре встал рядом. Юная марикьярка тоже щеголяла в национальном костюме, и держала в руках огромную, в половину своего роста, куклу. — Мэнни? Умелец Мэнни? — она с сомнением посмотрела на танцующих. — Да вроде не Мэнни, а Марио, — поправил ее отец, — который в каске и комбинезоне. — У него нет каски и комбинезона, папа, — укоризненно сказала девчушка, — но я тоже хочу так с ним танцевать. И жениться! — Марио уже женился на Робокаре Поли, Инес, — рассмеялся мужчина и чмокнул дочку в скривившийся носик. Олаф подавился вином и прокрался за спинами подальше от обсуждавшей его семьи. Он никак не мог привыкнуть к тому, что на Марикьяре однополые связи не были запретными, и что даже детям позволяли о них узнать. Невольно прислушиваясь к разговорам вокруг, он вдруг выцепил что-то важное: — А что коп? Не помешает? — Нет, они пока ни о чем не догадываются. Наш человек прикроет. Поставка пройдет как обычно, но груз привезем не в офис, а домой. Олаф пригнулся, наливая вино, и постарался разглядеть говорящих. В тени подъезда стояли трое — и кто именно, он не мог различить из-за традиционной одежды. Опознать по голосу тоже не получалось, а обойти столы, чтобы оказаться ближе он не рискнул. И так он едва разбирал марикьярские слова в шуме празднества. Оглянувшись на Вальдеса, который продолжал танцевать, на этот раз другой танец, более плавный и чувственный, он снова пригнулся. — В третий день? — уточнил один из говорящих, но остальное заглушил крик младенца на руках у проходящей мимо матроны. — На следующей неделе… — остальное опять заглушили проходящие. Тени сдвинулись, и Олаф резко присел, спрятавшись за стол, заново завязывая шнурки. Один из троих носил короткую стрижку — Бреве? Другой был блондином — из под банданы выглядывала прядь волос. Третьего Олаф со спины не узнал, но кто это мог быть, кроме Салины? Получалось, что в третий день следующей недели произойдет поставка сакотты, и груз привезут то ли в офис, то ли домой к Бреве… Если можно верить услышанному. Если Олаф правильно понял марикьярскую речь. Если Салина действительно обсуждал планы с подельниками, не особенно и скрываясь. Едва дождавшись, когда Вальдес закончит танцевать, Олаф подхватил его под руку, чем вызвал стон разочарования у целой стайки девушек. — Ты хочешь танцевать? — Вальдес оглянулся, — дай только глотну воды. — За тобой мне не угнаться, но я хотел сказать, что мне надо уйти — работа. Это удобно сделать? Или мне лучше подождать? — Олаф собирался вызвонить Руппи и рвануть в отделение. По удивленному взгляду Вальдеса, который взглянул на часы, а потом на бокал, который Олаф все еще держал в руке, стало понятно, что с работой придется подождать до завтра. — Ты прав, Ротгер, — Олаф отставил бокал и вздохнул, — не буду тебе мешать. — Пойдем домой, я тебе шею и спину разомну, — Вальдес притянул Олафа к себе за плечи, и тот прижался, вдыхая знакомый запах с нотками пота и успокаиваясь. — Он не похож на Робокара Поли, папа! — раздался рядом возмущенный шепот, — у него колес нет! И мигалки! Олаф утянул за собой недоумевающего Вальдеса, пока тому не попеняли на отсутствие каски. Следующим утром они с Руппи составляли план перехвата. Если считать, что сакотта попадает на лодки Бреве и Алвы с кораблей, а с лодок ее провозит в город Аларкон, то следить нужно за перемещением и лодок, и сотрудников конторы. Береговую охрану просить было нельзя, чтобы не спугнуть преступников. Олаф и Шнееталь извелись, пока Зепп не предложил обратиться к деду. Старый Йозев Канмахер после выхода на пенсию полюбил рыбалку, да и внука втянул. И по старой памяти согласился помочь бывшим коллегам. Отправив Зеппа с дедом рыбачить, сам Олаф хотел идти с группой захвата. Руппи, который по статусу стажёра не мог принимать участия в активных действиях, отвечал за координацию наружного наблюдения. Приставить слежку к каждому человеку Аларкона они не могли, но проследить за теми, кто шёл с грузом — вполне. Крупная поставка сакотты должна была весить не менее пятидесяти килограмм, да и по объёму была приличной. В то, что в операции замешан десяток курьеров, не верилось. Схема была отработана идеально, о ней не догадывались — а следовательно, курьеры не знали о том, что перевозят. Первым на связь вышел Зепп — по его словам, клев был отменный, старик Канмахер выловил с десяток тунцов и скумбрий, а рыбаки на суднах Бреве и Алва тоже не дремали. Улов был богат настолько, что часть рыбы начали жарить прямо на палубе яхты Алвы, при этом плеснули слишком много масла и устроили пожар, который быстро самостоятельно потушили. В суматохе из-за пожара ни Зепп, ни его дед не могли поручиться, кто именно выловил сколько рыбы. После возвращения на берег рыбу погрузили в ящики, и увезли в марикьярский квартал, где ее раздали желающим. Оставшиеся в наблюдении на пирсе полицейские доложили, что все марикьяре покинули лодки, вызвав службу уборки на оба судна. На “Марикьяру” пришел вызванный инспектор по пожарной безопасности, составил протокол о пожаре и забрал огнетушители на перезаправку. Агенты, маскирующиеся под уборщиков, не нашли наркотиков, и группа выехала в квартал диаспоры. Олафу запретили портить отношения с местными, и он наблюдал за облавой из окна Вальдеса. Разумеется, полицейский обыск никого не обрадовал — плакали дети, кричали возмущенные жители, мрачно смотрел на происходящее Бреве, которого попросили подождать результата обыска на улице. Рыба сверкала чешуей, кто-то из хозяек уже успел ее порезать и обвалять в муке, и потрясал громадной сковородкой… Алва вернулся к себе в особняк, но его адвокат уже прибыл и грозил полицейскому управлению жалобами на произвол. Салины не было видно. Вернувшийся с работы Вальдес посмотрел на Олафа с возмущением и вышел успокаивать знакомых. Олаф видел, как он отобрал сковородку у Хохвенде и вернул ее яростно жестикулирующей владелице. Медленно отступающий от адвоката Алвы Бермессер бросил ненавидящий взгляд в сторону Олафа, и тот сжал зубы и постарался понять, что они упустили. Корабли с Марикьяры прошли мимо тех вод, где была рыбалка, и могли сбросить груз с маяком. Если допустить, что его выловили вместе с рыбой, то наркотики были на лодках. Лодки обыскали и ничего не нашли. С лодок разъехались в нескольких направлениях — Алва и Салина в свои особняки, Бреве с молодежью и рыбой — в квартал. Ни там, ни там наркотиков не нашли. Еще на лодках были уборщики и пожарный инспектор. Среди уборщиков были агенты. А пожарный инспектор был из конторы Аларкона, который в рыбалке не участвовал, но тесно общался с Бреве и Салиной. Если допустить, что рыба не при чем, то остается только один вариант — с огнетушителями. Олаф вскочил в машину и помчался в управление, на ходу вызванивая Руппи. Руппи понял все с полуслова и отправился в офис Аларкона вместе со Шнееталем. Разумеется, без ордера их бы не пустили, но они должны были задержать работников, пока сам Олаф добыл бы ордер на обыск у знакомого судьи. Включив мигалку, Олаф нажал на педаль газа. На ближайшей выбоине машина подпрыгнула, сзади в багажнике громыхнула запаска. Странно — Олаф специально прокладывал тряпками домкрат и набор инструментов, лежащие в запасном колесе. По дороге до полицейского управления раздражающий шум из багажника раздавался еще несколько раз, и, запарковавшись, Олаф не выдержал и полез разбираться. Подняв нижнюю полку, отделяющую запаску от собственно багажника, он охнул. Запасное колесо отсутствовало, и вся емкость была забита расфасованным в литровые пакеты белым порошком. Отдернув руки, чтобы не стереть отпечатки пальцев, Олаф увидел источник шума — торцевой ключ. Так. Так. Он заставил себя замереть, прикрыть багажник и начать думать. Наркотики были на лодках, их выловили и привезли в квартал вместе с рыбой. Когда приехала полиция, их спрятали от обыска там, где никто не стал бы искать — в полицейской машине. И, наверное, планировали забрать, когда адвокат прогонит группу из района. Что им спутало планы — внезапная поездка Олафа? И что они сделают, узнав, что потеряли партию на — он прикинул рыночную стоимость сакотты — пару-тройку миллионов? Нужно позвонить Вальдесу! Предупредить, чтобы не попадался Салине под горячую руку. Олаф потянулся к телефону, и снова замер. Вальдес марикьяре. У него была возможность спрятать наркотики. Ротгер клялся, что не замешан в торговле. Ротгер не мог, и не стал бы. Ротгер… Бреве и Салина говорили, что “их человек прикроет”. Олаф тогда подумал на Аларкона. Но что, если они говорили про Вальдеса? Нет, не может быть. Не может. Вальдес не связан с наркотиками. Усилием воли Олаф остановил панику и позвонил Руппи, сообщив новости. Ревизию огнетушителей провести стоит, но это уже не срочно. Сейчас нужно было провести осмотр места предполагаемого преступления — гаража Вальдеса. Пока длится операция, после обнаружения наркотиков, ордер позволял обыскать дома причастных лиц. Бедный Ротгер… Он ведь не простит Олафа. Но если обнаружат улики, ведущие к Салине и Бреве… Следующий звонок был начальству. Узнав, что на парковке управления стоит машина с грузом, который Кальдмеер сам увез из марикьярского квартала, Фридрих выдал такую тираду, что стало жалко и себя, и всех обреченных заниматься осмотром и допросами в ближайшие несколько суток. Следующие пять часов Олаф провел в отделении, не имея возможности ни позвонить Вальдесу, ни узнать результаты экспертизы. Пока не сличат все отпечатки пальцев в его машине и гараже Вальдеса, пока не найдут улики, пока еще раз всех не опросят… Стоило бы придумать, как объяснить то, что Олаф проводил у Вальдеса достаточно времени, чтобы его вещи занимали отдельную полку в комоде в спальне. Единственной спальне. Но попытки отстраниться от ситуации были безуспешны. Руппи, присутствоваший при обыске, лишь покачал головой, а потом сказал, что Вальдес задержан до выяснения обстоятельств, как хозяин гаража, в котором нашли запаску Олафа. Разумеется, он отрицал причастность к наркотикам. Разумеется. Ротгер! Олаф так ничего и не решил насчет объяснений, когда начальство поблагодарило его за блистательно проведенную операцию прикрытия. Груз конфискован, преступник арестован, Метхенберг может спать спокойно. — Только один преступник? — удивился Олаф, — Бреве или Салина? — Ротгер Вальдес, — Фридрих с удовольствием произнес имя. — Пока он не раскололся и не назвал подельников, но я уверен в наших дознавателях. Запоет как птичка. — Я уверен, что Бреве, Алва и Салина виновны, — попробовал настоять Олаф, — это же их я подслушал, и их лодки доставили наркотики в город. — Это отличная теория, Кальдмеер, — Фридрих вздохнул, — но не подтвердившаяся. Ничего, кроме выловленной рыбы, предъявить Бреве и Алве нельзя. А на рыбалку у них все бумаги оформлены. Возможно, они знали о планах Вальдеса. Возможно, были в доле. Ничего, либо Вальдес расколется, либо в следующий раз ты их поймаешь. Верить в вину Вальдеса не хотелось. Не верить было сложно — если отпечатки пальцев в багажнике легко объяснялись тем, что Ротгер не раз помогал разгружать продукты, то его торцевой ключ вместе с наркотиками и отпечатками, и запаской Олафа в гараже говорили сами за себя. Бреве был на улице, на виду все время обыска. Олаф сам видел его из окна. Салина был в своем особняке. Аларкон, по словам наблюдения, был в офисе и не участвовал в рыбалке. Берто? Нет, Олаф последний раз видел наследника Салин на празднике, тот какое-то время танцевал, а потом вышел из круга. В рыбалке он не участвовал. Кто-то другой подложил сакотту в машину. Кто-то, кто умел вскрывать замки, не оставляя следов. “Наш человек прикроет”. Ротгер? Ротгер… Руппи нашел Олафа в часовне управления. Он сидел на лавке, опустив голову, и даже не молился — не мог. Не мог просить за того, кого любил, если любимый человек был замешан в наркоторговле. Не мог просить за себя — он все еще не раскаивался в грехе. — Езжайте домой, — Руппи сел рядом и сочувственно вздохнул, — вам надо поесть, переодеться и выспаться. — Я не могу поверить. И не верить не могу. — Олаф потряс головой, потер лицо. — Мне показалось, что случившееся стало для Вальдеса шоком, — осторожно сказал Руппи. — А потом? Почему он не предъявил алиби? Если он опять чинил какую-нибудь церковь, должны же быть свидетели! Что он не мог, что у него не было времени подложить сакотту в машину! — Олаф развернулся к Руппи, готовый не спать еще сутки. — У него нет алиби, потом что он был в квартале весь день, — Руппи положил руку Олафу на плечо, — Вы не знали? — Нет… Но он же пришел с работы в разгар обыска, и сразу пошел на улицу? Он же не был дома! — По его словам, он чинил водопровод у какой-то старушки. Говорит, провозился там полдня. Старушка плохо слышит, говорит только по-марикьярски и дремала в кресле в другой комнате. У него была возможность выйти с черного хода, дойти до Бреве, взять наркотики, вернуться с ними к старушке, а позже спрятать в багажнике и продолжить ремонт. — Шварцготвотрум! — Олаф вскочил на ноги и бросил разгневанный взгляд на статую Святого Адриана. Святой смотрел с едва заметной насмешкой. Говорили, он и при жизни предпочитал тех, кто помогает себе сам. Вот только Олаф не мог спасти Вальдеса. Он не знал, нужно ли спасать Вальдеса. Он вообще не понимал, как несомненный успех операции — давно полиции не удавалось перехватить такую партию сакотты, с ареста Альмейды — мог разрушить всю его жизнь. И ведь канал поставок они так и не нашли! Не рыбаков же трясти, так и сковородкой можно получить… — Спасибо, Руппи, — Олаф тяжело вздохнул и пошел ловить такси, чтобы вернуться домой. Машину он в ближайшие пару недель не увидит. *** Олафа поздравляли с несомненным успехом, и он с трудом сдерживался, чтобы не нагрубить. Разочарование — канал поставок не удалось перекрыть, единственный арестованный — мелкая рыбка — было объяснимо. Во всяком случае, Руппи и даже Фридрих объясняли коллегам плохое настроение Олафа именно этой причиной. Сам Олаф понимал, что первое расставание с Вальдесом, казавшееся ему тогда — каких-то два с лишним месяца назад — ужасным, на самом деле было терпимым. И жалел, что не может вернуть все, как было — даже вернуть сакотту распространителям. Лишь бы перестать сходить с ума от бесконечных мыслей о том, что он не заметил, что его обманывают, что под его носом жил его идейный враг, что он спал с наркоторговцем. Что он полюбил не просто марикьяре и чужака, но убийцу. Что он, полицейский, не видел преступления под собственным носом — потому что погряз в грехе. Что он принял за любовь — что? Похоть? Симпатию? Притворство? Его собственное сердце отказывалось признавать доводы разума. Олаф не верил, что Вальдес — искренний, порывистый, чьи малейшие эмоции отражались на подвижном лице — мог оказаться настолько двуличным и бесчувственным. Не верил — и не находил другого объяснения обстоятельствам. Противоречие лишило его сна и аппетита, но до суда еще оставалось время, оставалась надежда докопаться до истины, и он пил снотворное по вечерам, механически что-то ел дважды в день, не чувствуя вкуса, и пересматривал доказательства по энному разу. Олаф хотел увидеть Вальдеса, посмотреть в глаза, понять — и не мог. Арестованного по делу о наркотиках сразу увезли в Замок Печальных Лебедей, и не назначили залога. Как полицейский, Олаф мог бы получить пропуск в тюрьму, но Руппи его удержал от безрассудного поступка напомнив, что во-первых, встречу могут счесть сговором до дачи показаний, а во-вторых, не стоит выставлять напоказ чувства. Дополнительный срок за мужеложество не только не поможет Вальдесу, но и поставит под угрозу Олафа и дело о наркотиках. В его машине нашли сакотту, и если Олаф признается в любовной связи с обвиняемым, то напрасно опорочит полицию Метхенберга. Сам Руппи тоже считал, что в деле слишком много несостыковок. Как он добился ордера на обыск конторы Аларкона, Олаф не знал, но подозревал, что воспользовался связями своей семьи. Зная, что стажер демонстративно не упоминает свою фамилию, и вообще работает за двоих, не требуя никаких поблажек, Олаф понимал, чего стоила напарнику подобная просьба, и был бесконечно благодарен за поддержку. Использовав уже свои связи, он выбил для обыска поисковую собаку. Списанная со службы по возрасту, овчарка все еще обладала прекрасным нюхом и должна была найти следы, пусть ее показания и нельзя было пришить к делу и использовать в суде. Овчарка дважды делала стойку в цеху, где перезаряжали использованные огнетушители. Увы, это могли быть следовые количества наркотиков, кто-то из сотрудников мог просыпать любое наркотическое вещество, не обязательно сакотту, для собственного пользования, или же это могла быть реакция на химическое производство. Аларкон, действительно оказавшийся тем самым блондином из подъезда Бреве, отнесся к внезапному обыску стоически. — Вы не удивлены? — спросил Шнееталь, которого Олаф попросил командовать осмотром. — Я марикьяре, — криво усмехнулся блондин, — в Дриксен я всегда под подозрением. — И как вы объясните реакцию поисковой собаки? Она дважды показала присутствие наркотиков. — Никак. Я ничего не понимаю в собаках, да и наркотики не употребляю, — Аларкон пожал плечами, — полагаю, что если бы у вас были основания для ареста, вы бы уже действовали. — Ну что вы, — Адольф тоже умел неприятно улыбаться, — мы далеко не сразу арестовываем. Некоторых мы наблюдаем годами. — Это угроза? Мне стоит пожаловаться на произвол? — Аларкон достал телефон и открыл контакт, наверняка адвоката Алвы. Бермессер и Фридрих до сих пор нервно вздрагивали, заслышав его имя, а Зеппу было запрещено упоминать рыбу и рыбалку. — Простите, — Руппи обезоруживающе протянул бумагу, разряжая потенциальный конфликт, — а можно копию отчетности? — Разумеется, — марикьяре ушел со стажером предоставлять копию финансовой отчетности. Олаф глянул на Шнееталя, тот покачал головой. Зацепиться за сомнительное поведение овчарки они не могли. Не после фиаско с рыбой. К заседанию суда Олаф готовился долго. Даже сейчас, спустя месяц с момента ареста Вальдеса, он не был уверен в том, что тот виновен — и одновременно не был уверен в его невиновности. Мог ли Салина или Бреве заставить Вальдеса подбросить наркотики в полицейскую машину? Шантажом? Угрозами? Тому и так приходилось несладко из-за попыток интегрироваться в дриксенское общество, выйти за пределы контролируемой Алвой и Салинами общины. Замешаны ли были Вальдесовы родственники на Марикьяре? Ведь у него были живы родители, несколько братьев и сестра. Если сам Вальдес вынужден был эмигрировать из-за неудачной связи, могли ли угрозы родственникам заставить его поддаться Салине и Бреве? Олаф не знал. Не мог спросить. Не мог, шварцготвотрум, защитить его родственников, если им угрожали. С другой стороны, поиск оправданий не менял ничего — Вальдес не сможет отвертеться от срока за наркотики в промышленных количествах. Фридрих снял наружное наблюдение за лодками, Олаф не мог больше навещать марикьярский квартал, расследование застопорилось. Было очевидно, что сакотту спишут, цены взлетят, канал поставки продолжит работу через полгода. В первый день суда Олаф вглядывался в скамью подсудимых и не находил себе места. Адвокат Алвы, модно подстриженный красавчик в дорогом костюме, нагло улыбался зрителям и подмигнул Бермессеру, которого от этого перекосило. Наконец обвиняемого привели — и яркая, южная красота Вальдеса снова заставила его перехватить дыхание. Арестованный был чисто выбрит, причесан, хоть его отросшие кудри и растрепались по плечам, и даже уродливый оранжевый комбинезон его не портил. Олаф впился глазами в его лицо — и Вальдес отвел взгляд. Справедливо. Олаф не мог помочь, не приходил на свидания, не передавал записок. Адвокат что-то говорил ему на ухо, Вальдес внимательно слушал. Олаф желал ему удачи. Его вызвали как свидетеля обвинения одним из первых. Имя, фамилия, должность, стаж, расследование. Стандартные вопросы. — Как вы оказались в доме господина Вальдеса? — Себастьян Берлинга, адвокат, присланный Алвой, взялся за перекрестный допрос с энтузиазмом. — Я находился в дружеских отношениях с господином Вальдесом и мог навещать его в любое время. — Даже в его отсутствие? — Господин Вальдес дал мне ключ от гаража и квартиры. — Проверяли ли вы багажник своей машины по прибытию в дом Вальдеса? — Нет, но на пути от управления к дому Вальдеса в машине ничего не гремело. — Тем не менее, вы не открывали багажник и не проверяли запасное колесо. — В доме Вальдеса я его не проверял. — Вы часто вступаете в дружеские отношения с людьми, которых подозреваете? — Я не подозревал господина Вальдеса. — Вы являетесь свидетелем обвинения. Назовете ли вы себя теперь другом господина Вальдеса? — Берлинга смотрел с сочувствием, но Олафу вспомнился зубастый тунец, едва не отхвативший ему палец. — Если Вальдеса оправдают, я буду рад продолжить дружбу. — Правда ли, что вы использовали дружбу с Вальдесом для слежки за жителями его квартала и знакомыми? — Правда. — Олаф знал, что его спросят о прикрытии. — Правда ли, что вы ссорились с Вальдесом из-за вашей работы? — Правда. — Но потом вы помирились? — Совершенно верно, по инициативе господина Вальдеса. — И вы продолжили расследование? — Я перестал задавать Вальдесу вопросы, связанные с жизнью диаспоры. — Чем же вы вместе занимались? Если у вас были ключи и вы приходили к Вальдесу два-три раза в неделю и даже оставались на ночь? Аудитория оживилась. — У нас обнаружился общий интерес к кулинарии, — Олаф не изменил спокойного тона, — сочетание марикьярских и кэналлийских специй с традиционными дриксенскими рецептами оказалось интересной задачей. Будучи полицейским, я не позволял себе садиться за руль после выпитого алкоголя. Кроме того, Вальдес помогал мне изучать марикьярский язык. — Так вы полюбили южные специи, южное вино, южный… язык? — Неприличный намек заставил аудиторию зашуметь. — Нет, — уверенно ответил Олаф. — Что — нет? — переспросил Берлинга. — Специй нужно класть в три раза меньше, хваленое кэналлийское — редкостная кислятина, а от моего акцента на лету мухи дохнут, — судье пришлось постучать молотком, чтобы зал перестал смеяться. Олаф успел увидеть, как быстро улыбнулся Вальдес — и тут же обернулся, высматривая кого-то в зале. Берлинга отпустил Олафа, и вызвал Бермессера. Тот поморщился, предвкушая вопросы о рыбе. Что ж, сага о тунце и сковородке развлечет публику. *** — Мне кажется, я что-то нашел, — Руппи положил кипу распечаток каких-то таблиц на стол прямо перед носом Олафа. — Что это? — Какие-то номера, адреса, названия… — Отчетность Аларкона. Я проверял данные, и нашел расхождения — номера не совпадают. — Какие номера, Руппи? — Олаф снова вчитался в таблицы. Дата, последовательность цифр — серийный номер? — затем адрес, потом название. — Номера огнетушителей, которые забирают на заправку, не соответствуют номерам, которые возвращают. — Но это нормально? Если модель одинаковая, то не все ли равно? — Олаф не понял, почему Руппи почти подпрыгивал. Газовые баллоны на заправках и в магазинах тоже меняют пустые на полные — а не заливают газ в тот же самый. — Было бы нормально, если бы серийные номера, полученные с некоторых лодок, не исчезали из системы бесследно! — Руппи был горд, показывая новую распечатку — и в значительной части листа фигурировала “Марикьяра” Алвы или “Райос” Бреве. — С рыбалки? — Олаф посмотрел на даты. — Нет, те огнетушители все на месте. А вот с предыдущих инспекций они пропадали. — Руппи задумался, — эх, получить бы сведения о том, сколько каких огнетушителей было на «Марикьяре», и серийные номера… — В отчетах пожарных инспекторов должны быть номера. Даже если их не забирали… — Олаф мысленно поставил галочку — проследить цепочку. Кто-то ворует и продает на сторону огнетушители? Возможно, хотя едва ли связано с сакоттой. — Пошлем запрос Аларкону, — обрадовался Олаф, — и посмотрим, как он попробует отвертеться. *** В последний день заседания Олаф не ожидал, что его снова вызовут. Свидетелей обвинения уже выслушали, перекрестный допрос провели, оставалось лишь дождаться вердикта судьи. Свидетели защиты, включая настоятеля церкви Святого Ольгерда, тоже уже выступили. В том, что приговор будет обвинительный, не сомневался никто. Количество улик против Вальдеса было слишком велико, и пусть обвинение не смогло доказать мотив или связь с распространителями, надежды на ошибку у Олафа больше не было. Он сидел так, чтобы видеть краем глаза обвиняемого, и мысленно прощался. Меньше пяти лет не дадут, с учетом количества сакотты могут и все десять… И досрочно за “хорошее поведение” выпустят тоже не скоро. Ротгер… Вызов адвоката застал Олафа врасплох. Берлинга снова заставил его повторить историю о прикрытии и кулинарии, а затем передал бумагу судье и попросил приобщить к делу. “Дорогой Ротгер! Едва ли ты сможешь меня простить, да я и не прошу прощения. Моя любовь к тебе возникла вопреки…” Судья читал вслух записку, которую Олаф написал Вальдесу после ссоры. Он заставил себя поднять глаза, увидел вскинутое в удивлении лицо Вальдеса, шок на лице Шнееталя, презрение и брезгливость на лицах Бермессера и Хохвенде. Фридрих поджал губы, и Олаф понял, что начальство просчитывает, как выйти из ситуации с наименьшими потерями. — Эта записка написана рукой господина Кальдмеера по результатам графологической экспертизы, — Берлинга подал заключение эксперта судье. — Вы признаете авторство? — адвокат смотрел на Олафа с азартом. — Да, — согласился Олаф. На скамье для зрителей Руппи судорожно набирал что-то в телефоне. — С какой целью вы ее написали? Намерены ли вы были и дальше использовать чувства господина Вальдеса для работы под прикрытием? Впрочем, не отвечайте, — Берлинга развернулся к залу, — Вы видите, уважаемые господа, на какие жертвы идет полиция, лишь бы следить за иммигрантами с Марикьяры, лишь бы найти любую зацепку. Инспектор Кальдмеер не погнушался ни аморальности, ни противозаконности. Он воспользовался чувствами более молодого и зависимого человека, чтобы втереться к нему в доверие. Чтобы использовать это доверие против него. Полиция предоставила множество доказательств — но все они держатся на том факте, что инспектор Кальдмеер совершенно случайно обнаружил наркотики в своей машине, уехав от своего любовника. Любовника, так удачно отсутствовавшего дома во время полицейской облавы. Гражданку Марикьяры, которая могла бы предоставить Вальдесу алиби, не привели к присяге — она плохо слышит и не говорит на дриксен. Как господин Вальдес получил наркотики? Об этом полиция молчит. Может, он нашел их в одной из церквей, которые ремонтировал — по знакомству того же инспектора Кальдмеера? Инспектора, который имел личные счеты к марикьяре, после того как его напарник погиб в перестрелке. Господин Вальдес три года работал на благо общества здесь, в Метхенберг. Он ремонтировал портовые здания, помогал соседям, развивал свой малый бизнес. Восстанавливал церкви и аббатства. Сегодня его могут осудить за хранение наркотиков по слову его любовника, который получит благодарность за успешно проведенную операцию. Это ли правосудие Дриксен? В зале перешептывались. Вальдес обернулся и высматривал кого-то в зале. Судья поправил очки, и велел приобщить новые данные к делу. Святой Адриан смеялся со стены над судейским креслом, и Олаф опустил глаза. Во время перерыва, в ожидании решения, вокруг Олафа образовалось кольцо пустоты. К нему не подходили, его избегали. Пустота снаружи билась в пустоту внутри. Когда огласили приговор Вальдесу — два года, всего два года! — Олаф подумал, что Берлинга стоит своих денег. Пусть его услуги оплачены Алвой с прибылей, полученных от продажи сакотты. Когда к нему самому подошли полицейские другого отделения и арестовали по обвинению в мужеложестве, Олаф мрачно порадовался, что, проводя половину свободного времени у Вальдеса, так и не завел ни домашних животных, ни комнатных растений.