We fell in love in October

      Саша шагал так быстро, как только мог. Сухие оранжевые листья хрустели под подошвой его сапог. На улице была чуть прохладная, но ещё довольно тёплая погода. В воздухе всё ещё витало лето. И было бы странно, если бы Миша этого не заметил и не пригласил Питер прогуляться по Летнему Саду. Но, к счастью, он был довольно учтив, когда влюблён.       К Сашиному удивлению, холодный и расчётливый Михаил, которого он видел с самого начала, вдруг изменился. Он стал нежен и мягок. Сначала было трудно понять его такого, ведь в какой-то степени Саша влюбился именно в его жестокую и циничную версию. Да и была ли у него надежда думать о том, какой Московский когда влюблён? Вероятно, очень небольшая.       У истории всегда были другие планы, которые шли в разрез с тем, что запланировали или хотели люди и города. Вот и с Москвой так вышло. Он сгорел сначала от огня, а потом и от любви.       Саша замер на месте, смущаясь своих мыслей. Доселе он позволял себе такое только в собственных покоях, где никто не увидит ни его красных щёк, ни туманного взгляда.       Он продолжил идти, но чуть замедлился для того, чтобы не выглядеть слишком заинтересованным. Саша взмахнул ладонью над щеками, сгоняя с них предательский румянец.       Силуэт Москвы показался среди оранжевых деревьев, только когда Саша прошёл ещё несколько сотен шагов. Он стоял, оперевшись на ствол дерева, прикуривая сигару.  Глаза его были закрыты, а лицо расслаблено. В коричневом пальто он хорошо сливался с осенней природой.       Щёки Саши снова заалели, стоило представить все свои тайные желания и планы на такого красивого и умиротворённого Михаила.       — Здравствуй, — едва слышно сказал Саша.       Миша тут же открыл свои лазурные глаза, в которые Питер влюблялся по сотне раз за день. Он, как самый чувствительный и ценящий красоту город, просто не мог устоять.       — Здравствуй, — Миша тут же вынул сигару изо рта и зажал её между пальцами, отводя их в сторону.       Московский улыбнулся, а в следующий миг взял свободной рукой Сашу за ладонь и, наклонившись, поцеловал тыльную её сторону. Питер млел от всех его действий, но, пожалуй, этот жест был особенно прекрасным.       Мягкими движениями Миша погладил костяшки пальцев Саши, приближаясь к его лицу. В нос Питеру тут же ударил запах сигары, он вдохнул его, желая разделись с Мишей даже терпкий запах сигары. Москва наклонился к его лицу, целуя в уголок губ. У Саши тотчас же сорвался судорожный вздох, опаляющий тонкие губы Московского.       — Ты долго ждал? — смущённо спросил Питер, пытаясь переключить внимание со своих розовых щёк. Столице не подобает такое поведение.       — Почти выкурил сигару, — просто отвечает Миша, утягивая сжатую Сашину ладонь к себе.       — У тебя нет ещё одной?       — Боюсь, что нет.       Московский улыбается, точно чёрт. Но в нём нет ничего от дьявола. Черти не могут выглядеть так богоподобно и чисто, как выглядит Миша. Они не могут выгибать так светлые брови, что становится жарко от давящего воротника. Они не могут так плавно изгибать уголки губ, гипнотизируя Сашу.       — Жаль, — только и говорит Саша, наблюдая за медленной затяжкой Миши.       — Столице не подобает заниматься такими вещами.       — Сейчас это модно, всё высшее общество курит, отчего же и мне не следовать?       — Как скажешь. Столице лучше знать.       Видно, что Миша не согласен, но он не выказывает никакого сопротивления, когда Саша сам тянется за его сигарой и приникает ртом к ней, пока Московский её держит. Это выглядит чертовски восхитительно. Так, что Миша едва ли сдерживается, чтобы не выхватить из Сашиных губ проклятую сигарету и заменить её на свои губы.       Питер вдыхает дым плавно, словно ему совсем не горчит. Он сдерживает желание раскашляться от одного Мишиного взгляда. Внутреннее ликование от такой небольшой, но мести вспыхивает в нём. За тот смущающий жест Московский получил сполна.       — Хватит, Саш, — как-то слишком суетливо и хрипло говорит Миша. Он бросает недокуренную сигару в близ стоящий мусорный бак.       — Что ты... — возмущённо говорит Саша, но не успевает закончить фразу, как его губы оказываются прижаты к чужим.       Саша вдыхает Мише в рот остатки дыма от удивления, а затем чувствует, как сначала мягко, а потом слишком торопливо Московский проходит языком по его губам. Он облизывает немного сухие от осенней погоды губы, словно вдыхая в них жизнь. Они тут же становятся мягкими и ловкими для того, чтобы поймать Мишины и позволить ему делать с собой, что Московский пожелает.       Саша открывает рот, приглашая. От жажды у него сводит ноги, он сожалеет, что именно Миша стоит, опираясь на ствол дерева, а не он. Единственное, что обнадёживает — если он начнёт падать, то потянет за собой Московского. Этому черту необходимо хоть что-то, что спустит его с Олимпа.       — Чего ты ждёшь, Московский? — глядя в затуманенные небесные глаза, произносит Саша.       — Жду разрешение великой столицы империи, — блядская улыбка Михаила выводит Сашу из себя. Его ноги едва ли стоят от такого напряжение во всём теле. — Как могу я делать что-то, чего Ваше Величество не желает?       Миша театрально вздыхает, разводя руки в стороны. Саша бы с лёгкостью поверил, что раньше он был скоморохом, пляшущим у ног государя. Иметь такие навыки, одновременно раздражать и заставлять желать его — это настоящее наказание для Питера.       — Тогда я, как вы выразились, Михаил, именем Его Величества приказываю вам немедленно сделать то, что я, по вашему мнению, жажду, — выходит слишком властно, слишком серьёзно.       Когда Миша разглядывает его лицо в поисках ответа, Саша начинает нервничать. Не переборщил ли? Не перегнул ли?       Но затем губы Московского расплываются в улыбке, наглой и едва ли не безумной.       — Разумеется, Александр.       Слова являются выстрелом, после которого велено начинать. И Миша начинает. Он приникает к Сашиным губам полноценно, не пытаясь дразнить или шутить. По его резким движениям понятно, как сам он изголодался.       Часто видиться на собраниях, на советах по решению государственных дел и делать вид, что они не больше, чем два города — это выше их сил. Иногда хотелось заставить всех людей выйти и набросится на Московского прямо на столе, где была разложена карта империи.       Миша бы сначала посопротивлялся, а потом забыл и про карту, и про дела. Потому что сдерживаться от соблазна сложнее, чем делать вид, что они никто друг другу.       Московский сжимает талию Питера, впиваясь в неё пальцами. Он больше не опирается на ствол дерева. Теперь его единственная опора — это едва стоящий на сгибающихся ногах Саша.       — Прекрати, Миша, — сквозь безумные поцелуи шепчет Саша.       Ни ответа, ни какой-либо другой реакции от Московского не последовало. Он лишь усилил напор на Сашины губы, а руки его обхватили ягодицы Питера.       — Я сейчас упаду, Москов...       Миша забирал все слова, которые говорил Романов, себе. Он жадно вдыхал воздух, которым дышит Саша. Пожалуй, для него в этот момент не было ничего более важного, чем касания мягких губ Саши.       Питер чувствовал, как ноги подводят его, норовя согнутся, заставив его упасть в кучу листвы. И как только его силы держать себя, да ещё и Московского, иссякли, он ловко схватил Мишу за руки и заставил его упасть первым.       Миша не успел ничего сделать, как оказался лежать на куче листвы, что к его удаче, оказалась так близко. Вместо губ Саши он теперь ловил воздух, а руками, которыми миг назад обхватывал талию Питера, шарил по листьям.       Пока Московский справлялся с неожиданным удивлением и тем, что несколько секунд назад он был самым счастливым человеком, а теперь валялся в сухих листьях, сверху раздавался громкий смех.       Стоило взглянуть на Сашу, стоящего на собственных ногах, а не лежащего, как и Миша в листве, Московский увидел, как Питер едва ли не сгибается от смеха.       — Смеёшься? — поражённо спросил Миша, но по его устам уже расплывалась хитрая улыбка.       — Ты так смешно упал, — сквозь смех говорит Питер.       — Ах так!       Саша не успевает даже пискнуть, как его хватают руки Московского и тянут к себе в кучу листвы. Саша громко вскрикивает, когда оказывается лежащим под Москвой в куче сухих листьев, где секунду назад был только Московский.       — Московский!       — Нечего было меня подставлять, — улыбаясь, говорит Миша.       Сашины волосы все в листьях, как и Мишины. Они оба выглядят как два идиота или маленьких ребёнка, но точно уж не как взрослые люди, которым уже больше столетия.       Миша смахивает с лица Саши лист и приникает к надутым от обиды губам.       — Московский! — только и звучит в ответ на это действие.       Но через несколько секунд и сам Саша забывает про обиды. И то, что они лежат в куче грязной листвы, уже и не важно.       Главное вместе.