Золото волос твоих

Когда они остаются одни, Невиллет спрашивает: — Все в порядке? И тогда Навия начинает рассыпаться; исчезает ее улыбка, и блеск в глазах тускнеет, и Невиллету становится до одури страшно — страшно за человека, который, светя для других, совершенно забывает сохранить свой свет и для себя. Хотя бы капельку, хотя бы немного, Навия, подумай о себе — но если бы все было так просто, Невиллет бы не спрашивал у нее об этом. — Каждый раз ощущение, будто я делаю что-то не так, — отвечает она чуть погодя, опуская плечи. Говорят, горе по умершим начинается не сразу — спустя три дня после смерти любимого человека мозг начинает лихорадочно перебирать воспоминания, и тогда начинается настоящая пытка. Время, отведенное на страдание людей, определяется ровно тремя годами. Синдром выжившего обусловлен бесконечной виной из-за того, что именно он спас Навию от суда океанид, и, может быть, рационально она понимает, что ее вины здесь нет — но человеческое сердце болит, болит, болит. Если бы Невиллет мог — он бы защитил ее от всех напастей; ведь единственное, что ему хочется сейчас — чтобы Навия снова посмотрела на него с блеском в глазах, чтобы улыбка ее снова сбивала его с ног каждый раз, чтобы она сияла, как раньше, светила, как солнце, разгоралась, вспыхивала огнем — и никогда не сгорала. Невиллет осторожно берет ее за руку — он не умеет поддерживать, совершенно; ему чужда человеческая натура, ему не нужно, чтобы кто-то говорил ему добрых слов, поэтому он их слышал достаточно редко за свою жизнь. Но еще он слышал, что иногда чье-то присутствие действует намного лучше, чем ярко выражаемое сожаление. Он берет ее за руку — осторожно и мягко; пальцами касается ее ладони, прежде, чем мягко провести по фалангам. Переплетает с чужими в совершенно типично-человеческом жесте, но долго молчит, не в силах поднять взгляд — а когда он это делает, то обнаруживает, что по ее щекам катятся слезы. — Это ничего, — быстро говорит Навия и вытирает тыльной стороной ладони глаза, — это ничего, — повторяет она, как заведенная. — Рано или поздно реальность вытеснит горе, и тогда об умерших останется лишь добрая память. Пока я чем-то занята, я не думаю о катастрофе Пуассона; не думаю о том, что никогда больше не увижу тех, кто ушел; не думаю, что никогда больше не увижу Сильвера и Мелуса. Но когда я останавливаюсь — хотя бы на секунду — когда я начинаю задумываться об этом, мне становится невообразимо грустно. Невиллет молчит — он дает Навии шанс выговориться; молчит, потому что он ее невообразимо п о н и м а е т. Начал понимать с тех самых пор, когда голова Фокалорс покатилась к его ногам. Говорят, горе по умершим начинается не сразу, и Невиллет на себе ощутил все тяготы человеческой души. Раннее он не знал горя по умершим в классическом понимании — смерть Кэрол ощущалось, как ее освобождение; смерть Фокалорс же принесла ему невообразимое чувство вины, точно такое же, которое сейчас испытывает Навия. Невиллет понимает ее — и понимает, что с ними, с ними двумя, не все в порядке совершенно, хотя они из кожи вон лезут заглушить в себе боль. — Рано или поздно горе сменится доброй памятью, — повторяет Навия, — пройдет время, и оно станет совсем-совсем слабым. Пройдет время, и снова распустятся ламповые колокольчики, и воспоминания станут тревожить не так сильно. Это как вода, омывающая берег. С приливом все окажется под водой. — Но с отливом, — отвечает Невиллет, — все снова станет явным. — Не думаю, что я буду думать об этом во время прилива. Она пытается улыбнуться — получается горько-горько, настолько, что у Невиллета сводит зубы. Навия кладет голову ему на плечо, и они сидят так некоторое время — долгое-долгое время, пока сумерки не сменяются темнотой. И Невиллету так хочется, чтобы е г о человек больше никогда не знал о смерти.