Чаинки

VI.

Часть тебя.

      Воздух вокруг оперного театра неожиданно кажется таким холодным, что Клоринда почти успевает слегка удивиться тому, как радужные розы не сжались, не спрятались от резкого порыва ветра, не скукожились жалкими пестрыми фантиками. Она стоит на том же месте, что и минуту, и полчаса назад. Она чувствует шершавую грубую ладонь, сдавившую ей пальцы. Она даже цепляется в ответ, не выпускает, прислушиваясь к дыханию Ризли — очень тяжелому, на самом-то деле, беспокойному, как после долгого бега. Он поймал её. Он держит её так крепко, что трещат кости — и трещит ледяная корка на давно смирившемся сердце.       — Необязательно приносить себя в жертву, — слышит она. — Необязательно бросать меня. Почему, черт возьми, ты считаешь, что всё в этой жизни должна терпеть одна?       — Я не считаю, — качает головой Клоринда. — Просто я так привыкла. У тебя ведь тоже есть привычки, разве нет? Разве ты им изменяешь?       — Иногда привычки нужно менять, — возражает беспощадно Ризли. — А от губительных избавляться вовсе. А ты с чего-то вдруг решила, что бесконечный уход станет панацеей.       — Дурень…       Злость вырывается из неё бешеным бурным потоком, пурпурной кривой — это она сама, пытающаяся дернуться вперёд, выдрать руку из его хватки, исчезнуть, как исчезает падающая звезда, сверкнув мерцающим хвостом.       — Отпусти!       — Ни за что! — Ризли вдавливает её спиной в свою грудь, обвивает вокруг талии, утыкаясь лицом в плечо. — Чтобы ты влезла в неприятности? Чтобы натворила дел?!       — Никуда я не…       Вывернувшись ужом, Клоринда врезается кулаком ему в щеку. Успевает даже оцарапать ногтями, шумно дыша, и видит, как длинные неровные полосы розовеют, а потом наливаются краснотой на его бледной коже. На них нет крови, но это раны, раны, нанесенные ею самой, взбесившейся кошкой, забывшей о том, как еще недавно она ласкала его, любила его, может быть, даже самую малость ненавидела и снова любила. Он никогда не обращался с ней худо, никогда даже не был груб, не отвечал на её уколы электричеством, если вдруг в постели её одолевало желание сделать ему больно. Она ударила его. Ударила довольно слабо, по собственным меркам, потому что он даже не пошатывается, не вздрагивает, но куда больше Клоринду пугает неизменное выражение его прозрачных глаз. Отчаянная решимость.       — Слушай, — бормочет она, медленно потирая костяшки, — слушай, что я говорю тебе, потому что я старше, и я знаю, о чем толкую. Мне жаль, Ризли. Мне очень жаль за… за это. Я просто…       Он снова пытается шагнуть к ней — она вновь бьёт его. На сей раз так, что кулак только проскальзывает по отросшей щетине, чуть задевает челюсть… А потом её запястье оказывается в плену его удивительно теплых пальцев. Одно, второе. Он держит её, точно собирается подвесить на цепях, и притягивает к себе, вернее, Клоринду саму тянет к нему вопреки всякому здравому смыслу, вопреки извивающемуся и негодующему внутри стремлению оградить его от себя, ведь он еще так молод, ведь он может найти ту, с кем не будет проблем, с кем ему станет хорошо, ту, с кем он будет заниматься любовью так же страстно и жарко, до мокрых от пота простыней. Она не смела произнести этого вслух, почитая себя выше, не смея примерить маску той самой героини из вечной драмы, зовущейся их жизнью. Но Ризли прав. Жизнь — это раскрытая книга, это поставленный кем-то неизвестным спектакль, и неважно, как ты будешь звучать, потому что звучать фальшиво не получится, потому что это у тебя внутри и оно болит, оно ужасно болит, и ей так хочется, чтобы кто-то унял эту боль.       Чтобы он унял эту боль.       — Не смей убегать, — Ризли обжигает поцелуем её висок, опуская ладонь на затылок. — Я давал и даю тебе столько обещаний, дай мне их сдержать или…       — Мне нужно от тебя только одно обещание, — мотает головой она, отворачиваясь упрямо от нежащих её губ.       И вдруг пропускает Электро через себя, да так, что слышит его вскрик. Слышит и ловко отпихивает от себя — лишь для того, чтобы самой прильнуть, на своих правилах, обхватывая шею и пытливо заглядывая в лицо. Клоринда не желает знать, не желает думать, насколько похожи они с отцом теперь. Она раздирает эту мысль как замаранный листок бумаги, как мерзкого червя, шлепнувшегося сверху на макушку, раздирает — и вновь ищет глаза Ризли, ищет на дне его расширившихся зрачков правду, а не показушную ложь. Ищет страх.       — Ты отдашься мне полностью? — спрашивает она негромко. — Ты сольёшься со мной? Забудешь о себе ради того, чтобы я забыла? Вот чего я хочу. Я хочу, чтобы ты был моим безоговорочно, бескомпромиссно, каждый час, каждую минуту и каждую секунду, каждая твоя часть. А безусловная любовь? Это ты сможешь мне дать? Чтобы я была единственной такой на свете счастливицей?       Вот оно.       Когда он такой, когда он боится её, кажется, по-настоящему, Клоринде самой до ужаса хочется целовать его. Хочется уложить его тяжелеющую голову на свою грудь, хочется, чтобы он нашел там утешение, в её плоти и душе. Но сможет ли она? Сможет ли он? Она словно наблюдает за его превращением в негатив, наблюдает за тем, как его прежде светлые части становятся темными, а темные — светлыми.       Она сжимает ему горло.       — Ты молчишь. Значит, нет?       — Я… — хрипит он.       — У тебя столько людей, столько душ, которые требуют того же самого каждый день. Ты нарасхват. Ты важен там, внизу, очень важен. Но и мне тоже. И что сейчас? Я собираюсь забрать тебя. Но… — Клоринда улыбается болезненно, вздрагивает губами, прижимаясь ими к его чуть колючему подбородку. — Это должно быть мирно.       Кажется, она готова задушить его. Она находит в таком способе убийства нечто завораживающее — то, насколько близкими на мгновение становятся преступник и жертва, когда один может поймать последние вдохи другого, и они будут только его, они окажутся драгоценнее того, что, возможно, отыщется в карманах или где-то еще.       Её узловатые длинные пальцы впиваются в него, готовые вот-вот погрузиться дальше, как Ризли когда-то погружался в неё с каждым остервенелым толчком, а она ругала его, ругала себя — за то, что ей всегда будет мало, и этот голод, эта жажда убьют её. Убьют то хорошее, что еще осталось.       — Отпусти меня… — еле как сипит он.       — Отпустить навсегда? — вкрадчиво переспрашивает Клоринда. — Значит, ты уходишь?       — Шея… Отпусти, Кло…       — Вот и все твои обещания, — срывается она на зловещий шелест, и воздух вокруг неё как будто бы наэлектризовывается, выбрасывая вверх причудливые лиловые молнии, многочисленные, как паучьи нити. — Всё, что ты дал, ты заберёшь, так, что ли? Ты отдал себе меня, ты так говорил! Но ты не отдавал, нет. Ты просто притворялся. Ты всегда так делаешь, даже во время боя. Ты открываешься и враг думает, что добыча в силках, что всё идёт по плану, а потом разбивается о реальность, потому что в силках ты не был!       Его руки, настоящие медвежьи лапы, жгут губительным морозом рёбра, он вдруг сдавливает, сдавливает её с такой силой, что сердце чуть не подпрыгивает к горлу, и рефлекс вынуждает ослабить хватку.       — Я никогда не притворялся, — шепчет Ризли. — Всё, чего я хочу — чтобы ты была в порядке. И я останусь с тобой, я пообещаю и это, если…       — Мало просто обещать!       Она нащупывает пистолет на прежнем месте, у пояса. Открывает кобуру, разряжает до последнего патрона, прежде чем небрежно отбросить в траву.       — Вставай.       — Что ты, черт возьми…       — Вставай и сразись со мной, — отрезает она, вынимая шпагу. — Я устала болтать.       В конце концов…       — Ты мальчик — или мужчина?       Там-то они и сталкиваются в сотый или, наверное, уже тысячный раз — и этот раз так отличается от всех предыдущих, она знает. Она различает сквозь свист клинка биение собственного сердца, да и его сердца тоже. Она ускользает от его мощных ударов коброй, она хочет жалить, да, именно жалить, ведь ей неохота прикончить его первым же выпадом, ведь это так скучно и неестественно. И она даже готова признать: Ризли за время их проникновенной дружбы научился быть почти столь же быстрым, столь же отчаянным и столь же жестоким, потому что она никогда не давала ему поблажек.       Она вспоминает, как спустя несколько коротких встреч после знакомства во Дворце Мермония, в очереди, он подарил ей цветок из шелка, и это был ламповый колокольчик. Его чаи становились всё слаще, а печенье всё приторнее с каждым её визитом. Она помнит, как увидела в нижнем ящике его стола стопку пластинок — и впервые попросила поставить что-нибудь из любимого, и он поставил «Оду к радости» Бет ван Ховен, той самой сочинительницы из давних времён, писавшей музыку даже при отсутствии слуха. Её прошиб холодный пот, потому что он остановился перед ней в шутливом поклоне и снял шляпу, которой никогда не носил. И ей уже тогда было страшно, только самую малость, она посчитала это пустым совпадением.       И они танцевали. О, как же хорошо он танцевал — так, что захватывало дух.       — Ты мальчик?! — кричит она, стирая кровь с щеки. — Или мужчина?!       Стальной кулак, массивный, рассекающий ночную мглу, дерёт ей скулу.       Мужчина, мальчик — какая разница? Она пылала к нему страстью в те годы — и знала, что будет пылать во все последующие, пока хватит желания, пока морщинки не прорежутся в уголках глаз и на шее, пока кожа не станет дряблой, пока волосы не поредеют, и она догадывалась, что этот момент наступит быстрее, чем кажется, но наслаждалась его любовью и своей любовью заодно.       — Остановись! — требует Ризли. — Хватит!       У него кровоточит бок. Ловкий укол острым концом рвёт жилет и темную рубашку, некритично, ибо ей так не хочется его убивать.       — Хватит, Клоринда!       Однако он должен драться, он должен отвечать, потому что такова воля к жизни. Потому что остановка сейчас приведёт к остановке навсегда.       — Пожалуйста!..       Некоторые преступники, выбирающие суд поединком, вопят так же, когда конец близок. Сдайся или умри — выхода два. Но на её памяти лишь несколько вскинули руку вовремя, до того, как их сердце пронзила сталь, и только потому не легли в сырую землю.       — Вот как ты теперь заговорил, а? «Пожалуйста, Клоринда, не убивай меня!»       Или он её убьёт. Почему-то оно кажется ей более вероятным, вернее, не почему-то, а по очень даже ясной причине — она не будет той, кто закончит их почти что смертельный танец. Она упадёт на колени и удачно выгнется. Так, чтобы при всем стремлении нельзя было промахнуться. И когда её мозг разлетится на ошметки, встретившись с железом, отец уж точно навсегда исчезнет из этого мира, более не причинив страданий никому.       — Это просто, — шепчет она. — Вроде как кнопку нажать.       Вроде как раздавить перезревший томат. О, она еще помнит чарующий кисловатый вкус помидорок по-набонэски, запах печёных овощей в доме, отзвук смеха мамы и умиротворяющий тембр папы. Но это ложные воспоминания, то, чего никогда не было.       — Ты идиотка, — судорожно выдыхает Ризли, опуская кулак.       И оседает подле неё на каменные плиты, захватывая в объятия. Тело непослушное, тяжелое, набитое изнутри камнями. Клоринда хватается, нащупывает локти, пытаясь отстранить. Безнадежно.       — Нет ничего хуже тебя, — бормочет он, — нет ничего и никого, и лучше тоже ничего и никого нет. Ты который год мучаешь меня…       — Я знаю… — вторит она.       — …и это так привычно, что уже не больно.       — Правда?       — Нет, — сквозь стиснутые зубы выдавливает он, жмурясь. — Это неправда и мне больно, мне действительно больно.       Ризли накрывает пальцами её горло.

***

      — Снова пьёшь?       Валяющаяся на постели фигура была неподвижна, но она готова была поклясться, что видела, как дрогнули его веки, и потому не повелась на это жалкое притворство. Клоринда замерла у порога, подперев плечом дверной косяк, и глубоко вздохнула.       — Я хочу поговорить. Ты хотя бы языком можешь шевелить?       — Что тебе надо? — безразлично отозвался её отец, покашливанием прочистив пересохшую глотку.       Она с трудом могла себе представить, что когда-то этот пьяный, насквозь провонявший виски человек мог без устали биться на рапирах по несколько часов. Ноги перманентно подводили его, пальцы уже не держали пера. Хлопоты относительно бумаг по скорой продаже имения давно целиком и полностью легли на неё. Всё ради того, чтобы покрыть невозможных размеров долг.       — Я ухожу.       Отец даже не повернулся. Трясущаяся рука нашла на прикроватном столике стакан.       — Может, хватит?       — Не учи меня, Клоринда, — пробулькал он. — Не учи или я…       — Или что? — ощетинивается она. — Устроишь воспитательное избиение? Или, может, изнасилуешь?       — Я не хочу об этом…       — Помнишь ту женщину с Глазом Бога, что лечила мою мать? Вряд ли, но неважно. Мне тогда понравилась одна её фраза и я, пожалуй, даже повторю. Мне плевать, чего ты хочешь.             Она медленно вынула из ножен шпагу, приближаясь к кровати. Словно дух мести, словно львица, готовящаяся к прыжку. Она нарочно замедлила шаг, скользя по изъеденным молью коврам, заляпанным выпивкой и едой, обманчиво осторожно обходя каждую валяющуюся бутылку, каждую скомканную тряпку, каждый недоеденный кусок. Она слышала, как где-то за стенами шуршали, потревоженные её присутствием, крысы.       — Эй, эй, — захрипел он. — Что ты о себе возомнила, дура? Спрячь оружие, это…       — Приказ? — уточнила она. — Не думаю, что сейчас ты в состоянии кому-либо приказывать. Даже себе. Попробуешь встать, хоть шевельнуться — истечешь кровью, ясно? А теперь слушай, потому что я хочу поговорить.       — О чем?       — О тебе, конечно. На судах это ведь постоянная практика, как я слыхала — уточнять, что двигало подсудимым в момент совершения преступления.       — Это что, допрос? Ты не будешь допрашивать меня, стерва. Ты…       Кончик шпаги, тускло блеснув в сумерках, ткнулся в его вздымающийся живот.       — Мне повторить? — дернула бровью Клоринда, старательно унимая дрожь в пальцах. — Я убью тебя, если ты будешь суетиться. Лежи там, где лежал, и отвечай на мои вопросы, папа. Затем я уйду и мы больше никогда не встретимся. По крайней мере, я на это надеюсь.       Под его ненавидящим взглядом она улыбнулась.       — Тебе нравилось насиловать меня? Здорово было?       Виски пролилось мимо его рта, забрызгав и без того побуревшую от грязи домашнюю рубаху.       — Я не помню, чтобы…       — Не лги или я отсеку тебе член, — Клоринда угрожающе щекотала концом шпаги его пупок. — А потом намотаю кишки на свою любимую иголочку и полюбуюсь, как ты пляшешь.       Пульсирующая, до тошноты знакомая боль пронзила её живот. Прошли годы, но она не забывала. Годами он продолжал насиловать её — уже во снах, с совершенно другой концовкой, и в этой концовке её чрево вздувалось, жило своей жизнью, как отдельный организм, и это был его ребёнок. Ребёнок ворочался внутри.       — Я был пьян.       — Ты и сейчас пьян. Только потянись — и останешься без пальцев.       Он молчал, уставившись в окно.       — Ничего не скажешь, любитель детишек? — с деланной лаской проворковала она. — Даже не скажешь: «Прости, доченька, папа не хотел»? Ты же так заливался раньше. Раньше, когда избивал меня до крови в моче. Когда избивал свою жену. Архонты, я так ненавижу тебя. Ненавижу. Я каждый день желаю тебе смерти. Если понадобится, я закачаю в тебя целую бочку этой дряни просто ради того, чтобы видеть, как ты умираешь…       Здесь голос оставил её, чуть не сорвавшись на всхлип.       Клоринда прикусила губу, загоняя поглубже в себя предательски оседающую на ресницах влагу.       — Ты хоть когда-нибудь любил маму?       Ей не хотелось торопить его с ответом, как бы ни было сильно нетерпение. Холодный лунный луч, отражавшийся в его блеклых глазах, мелькнул и тут же исчез. Он смотрел на неё, но в то же время куда-то мимо неё, словно в прошлое. Словно действительно старался узреть ту любовь, которая когда-то сподвигла его жениться.       — Я не знаю.       — Ты знаешь. Люди не заключают брак, не зная.       — А ты сама-то… — его посеревшие от курева губы дернулись в усмешке. — Понимаешь, что такое брак в знатных родах? По лицу вижу, что не понимаешь. Это боль, дорогая. Иногда это разлука. И только изредка — обретаемое счастье. Я любил твою мать. Любил, иначе не устраивал бы тех треклятых пышных похорон и не носил бы цветы на могилу.       — Ты носил их, потому что того требовала публичность.       Белые хризантемы каждое второе воскресенье каждого месяца. Иногда вместе с ней, иногда — без неё, тайком, воровато оглядываясь.       — Ты думал, что если люди заметят, как ты скорбишь — тебе вернут право на дуэли, — процедила она.       — Не без этого, — кивнул он. — Но почему ты считаешь, что дело только в них?       — Потому что я знаю тебя как человека. Жаль только, что большая часть воспоминаний принадлежит тому периоду, когда ты уже сошёл с ума.       Судебные дуэли никого не оставляют прежним. Беспощадная жестокость, необходимость держать хладнокровие, подстегивающий продолжать всплеск адреналина.       — Почему ты стал судебным дуэлянтом? Почему? Разве тебе не рассказывали, что творит с человеком это ремесло?       Как оно выкручивает, выжимает всё людское, всё разумное и трепещущее. Как оно сворачивает тебе шею, хрусть-хрусть, вот и еще один покалеченный.       — Брось эти игры, — прошептал её отец. — Брось меня, если хочешь, уйди. Но не смей пялиться с таким осуждением. Потому что ответ на твой вопрос — в твоей руке.       Клоринда посмотрела на заточенное и начищенное лезвие шпаги.       — Ты был хорош не только в…       — Не только. А в бою я был совершенен. Я чувствовал, что я на месте. И я чувствовал, что делаю благое дело.       — Лишать людей жизни — не благое дело. Это печальная необходимость, которую ты превратил в удовольствие.       — Ох, только не говори, что я один такой, — вновь пьяно ухмыльнулся он. — Твои герои, те, кому ты так старательно подражала в детстве — думаешь, им убивать не нравилось?       — Не нравилось, — отрезала Клоринда.       Ей отчаянно не хотелось признавать его правоту.       — Ты живешь уже так долго, а вынесла так мало уроков из этой жизни. Всем нравится убивать, начиная с самого первого раза.       Она ударила его шпагой плашмя.       — Не все такие как ты.       Её отец расхохотался, глотнув из стакана.       — Разумеется. Я существую на свете в единственном экземпляре, как и ты, дорогая.       Но иногда личность ребёнка и родителя странным образом переплетались, и один вбирал всё от другого, потому что так было правильно, потому что так было естественно. И если бы кто-то сказал ей, хотя бы намекнул, сколь много в ней было от отца, Клоринда в ту же секунду вышибла бы себе мозги — из чистой заботы об окружающих.       — Ты — часть меня, — сказал её отец, откашлявшись. — А я — часть тебя, как бы ты ни отрицала. И когда наступит время, я смогу в тебе переродиться. Как в старых легендах. А теперь иди, потому что я знаю, что ты меня не убьёшь, даже если я замолчу навечно. Ты еще не так жестока. Но я советую тебе бдеть, раз ты так жаждешь остаться целиком и полностью собой.       И она действительно не убила его. И действительно ушла навсегда.