Вдвоём

Как в бреду он мчал по коридорам, ногами сбивая преграды в виде острых стекляшек от бутылок, сбивал коляски заплутавших в глубины стен, провалившихся сквозь локации. Края плаща развивались от его скорости, плавно перемещался ремень вниз и вверх, ловко выскальзывая из петелек, даже ему, неодушевленному куску кожи с небольшими отверстиями проделанными обычным гвоздем, не тешила идея оставаться с хозяином, пусть даже если он обрекает себя на одиночество. Плотно закрытые веки реагировали на боль с которой впивались в стопы крошки, забытые ручки, маркеры, стекла, но на бегу нечто физическое не смогло перекрыть шум голоса в голове, что набатом бил на фоне: "Прости..", пусть он замолчит, "Я пытался, Я правда старался для тебя, для нас", ты никогда не должен был стараться для меня, "Но я не могу быть рядом круглые сутки", никогда не мог, потому что... "Я уезжаю". Телом дверь сносит, закрывать не спешит, проводя носом по воздуху чует лишь отдалённый шлейф табака, кала и мочи, мха, что растёт в углу уже не одни десятки, пыли слоем лежащей на раковине, мокрого кафеля из-за небольшой щели на потолке. "Я уезжаю, потому что у меня есть своя жизнь, свои мечты, я знаю, что ты хочешь, чтобы я уехал, вижу по глазам как ты мечтаешь, чтобы я исчез. Прости меня, прости, что заставляю из раза в раз испытывать вину, я думал лишь о себе, поэтому я уезжаю. Буду самым первым кого увидешь на выпуске, я отдаю тебе мизинец". Теперь выныривая из водопада слышны стуки, вдох и тяжёлые выдохи, с которыми выходит не только усталость, но и пар, он закрывает дверь. Не тратит лишних движений, лишь руками щаря в поисках замка, которого там и в помине не было. После очередной неудачи все же корпусом разворачивается, что приводит к снижению вестибулярного аппарата, ватным ногам и падению, не большому и явно не звучному. Это можно сравнить с падением книги с полки, шлепком, когда ударяешь своего друга из вредности, или пакостя ему. Это было небольшое падение, боли от которого ни грамма, но оно стало заключительным в его сценарии. На четвереньках шаркает к подоконнику, редкому, не закрашенному краской, чёрным перманентным маркером, что не смог полностью изнечтожить естественный свет улицы, лишь преградить для полного проникновения. Такое освещение сравнимо с тюремным пейзажем, за окном также ничего не видно из-за решётки, лишь крупицы света проникают в комнату, напоминая о свободе, о том, что ты заперт и том, что несмотря ни на что, свобода тебе не грозит. Ладонями опирается на батарею, от неё не Веет теплом, что разнится с температурой в комнатах. Ошейник на шее затягивается некой тенью сзади, что только и ждёт полного раскрытия сущности, но он ей назло раскрывает пасть и глотает воздух, стараясь не то отдышаться, не то поглотить все специи запахов, чтобы не чувствовать деталей. Не чувствовать плесени в щелях между плитками, которая чёрным цветом обосновалась глубоко, покрывает вместо клея и заставляет стоять на месте. Не слышать анимированых кукол за дверью, что громкими шагами проходят мимо спеша к состайникам, к ждущих прихода, которым не все равно, которые окружат и спросят "почему так поздно?", уточнят, что "Мы чуть не начали без тебя". Лоб к холодящему пристрою опускает, челку пуша. Его глаза не слезятся, вовсе нет, они все ещё зажмурены, так, что перед ними пляшут бензиновые кляксы. Он ощущает как горят колени, что джинса на некоторых местах промокла из-за разлитой воды на полу, от которой несёт болотной тиной. Но запах можно спутать с после зимней водой в трубах, раковинах и душе, которая ещё окрашивается в красно-медный цвет, которую пропускать несколько минут надо, чтобы вновь полилась недо-чистая, но если закрыть, а после снова открыть, то процесс повторить придётся, иначе на выходе получишь очередную нефть, а не воду. В голове роем тысячи пчёл, от одного места к другому, из комнаты к комнате логом пробивается наперебой, несвязно и навязчиво громко рассказывая устаревшие новости тем кто их понимает и завороченные шифры недалеким, с пустыми головешками, как например ему самому. Он новичок от пяток до конца шевелюры, включая ребристый хвост и лапки растущие из спины, покрытые мелкими шипами. Без двух лет два дня. Малолетка на языке видавщих. Малёк. Сырой. Поганка. Росток. Щенок. Новичок не по своей воле. Сдавшийся сюда без сопротивления из-за предателя-некогда-соратника, почти брата, если брать в расчёт их недосказанную историю. Как сейчас помнит, что ему не свойственно: первый день, как пытался отговорить от поступка неистово глупого свою до нельзя родную, но ещё не прижившеюся кровь, клетку. Как считал каждую неровность пола по дороге в коляске, мигрень, которая молнией Зевса ранила, то лоб, то затылок, виски и макушку. Мысли тогда крутились вокруг младшего брата, ещё маленького для ядовитой, колючей острее любой шпаги правды и слишком смышленого для лжи, вкусной, как эстетичный вид предоставленого суфле со съедобным золотом, которое пробовать до жути страшно. Пусть предатель и поклялся освещать путь, стать оборонительным щитом и смертельным мечом, сердце по сей день нещадно сжимается, "Клянусь тебе мизинцем, на котором ношу кольцо". Это знак, клятва на крови. До смеха большими ушами улавливает приближение кого-то трехногово, сейчас их развелось чуть больше крыс в подвале, чуть меньше пауков в недрах чердачного лабиринта, из которого ни входа, ни выхода, лишь поля повторяющихся досок, люков и стульев. Верное истолкование того, что зелоноволосой хозяйке вы не приходитесь по душе. Шаг и стук, снова шаг, звонкий удар о каменный пол и замирание. Сам он тоже замирает, открывая глаза, только сейчас различает трещину от места съеденого, руками чуть рыская находит ещё двух близнецов находки. Пасть с щелчком закрывается, больно ударясь зубами, приходится всем телом развернуться и позу принять более человечную, пусть задница и отмерзнет напрочь, а в тело заползет минингит с отморожением конечностей, что приведёт к ампутации. —Прошу прощения за беспокойство, любезный — дверь отворяет простым толчком, сразу для опоры закрепляется трость, переходя порог. Заходя на меченую территорию. Бывший школьный туалет, он оброс лианами мха, местами окрашеный в вырвиглазные цвета, с исторической целостностью. В дневное время, когда достаточно светло для прихода, приходят крысы, обычно по одиночке, пряча заначку за бочками унитазов, самые смелые под плинтусом, а отчаянные даже под сидушкой, лишь бы не досталось другому. Вечерами и затянутыми сумерками группкой вваливаются псы, сразу по пути напевая песни и разливая тёмное нефильтрованое, за которое в часы ранние идёт бойня, на перевес с инструментами, коих немного, и сыром косичкой, набитой по карманам. Её запах постоянный в псарне из-за чего гуляет мнение, что нынче животные переходят на сыровую диету, вместо воды, в которой предусмотрено тёмное или светлое. —Доброго вам, господин Стервятник, — щурится в качестве признания, да голову чуть опускает к коленям — Что привело в такое время, нужда, али ломка подкралась незаметно? — он не должен в таком тоне разговаривать с видавшими, это вдалбивалось в его голову ещё с юности, никогда с язвительностью перед людьми уважаемыми обществом, иначе тихушная ненависть. Всегда на веселье и доброжелательности расплываться на коленях, как бы иронично не прозвучало бы, чтобы добиться одобрения всех и каждого. В него вонзается янтарь с узкими зрачками, точно когти свои вопьет в плечо и раскусит артерию, только он, как тогда, в первый день вспоминает, что вовсе не отсюда, что никогда законов не придерживался, а к власти всегда лицом, чтобы спину разглядеть. —Очень мило с твоей стороны такая необъяснимая забота, Айсберг, но прибереги её для своих, — тростью перемещается элегантно, учтиво закрывает дверь, приближается к оппоненту —Позволь поинтересоваться взамен, от чего же ты в Наших стенах без компании? — как и подобает порядочному, точно джентльмен, смена темы на интересующую, пропуская язвительность и неуважение в мерах исключения. —Не время, сегодня компанию не жалую — намек пытается сделать, что от любого живого откажется, а мёртвого выбросит за борт. Стервятник кивает со знаем дела, но продолжает, значит точно по не воле здесь, али сам решил себя занять, но учуял падаль, которая все никак гнить не желает. —Я слышал другую причину, что титаник все-таки разбился — говорит не без самодовольства, сейчас, в их время, сложно отыскать новизну, только штукатурку обсыпанную по карнизу. —Так все таки видели, вот же сволочи, а мне клялись, что подглядывать не станут — носом шмыгает от скопившейся влаги, не до старых птиц сейчас, что зубные протезы носят. И все же такой информацией только пернатый обладает, на данный момент. Оба глаза сужают в знании дела. —Сколько? —От начала до конца —Это большая цена —И все же оправдана Айсберг вздыхает тихо, шмыгает ещё раз и кивает, цен со скидками сейчас нигде не найдёшь. Они молчат, ждут, пока лёд начнёт плавиться, но на улице прохладно и он остаётся той же температуры, лишь на градус сдуваясь. — В некотором царстве в некотором государстве жил-поживал некий принц, он был до того прекрасным, что все хотели подружиться с ним, но принц этакий познавший через книгу заклинаний волшебную всю правду, отказался от бесплатной прислуги, прибегая к ней в делах исключительных и редких. Всю жизнь этот принц жил не без возможности увидеть мир в полном свете, потому что решётки на оконных отверстиях приследовали его по мере его роста, чтобы ни в коем случае принц не мог увидеть тёмные участки земли, что скрываются в тени башни. И рос принц с мирозданием родительским. Но в один несносный день, в пасмурную погоду, когда небосвод из-за туч не видно было, тогда встретился принц с бродягой. Тот бродяга сразу невзлюбил принца из-за его узкого кругозора, а принц... Принц приследовал свои цели. Отправившийсь вместе с бродягой в местную винодельню, они получше узнали друг друга, и показал тогда бродяга принцу настоящую жизнь, с её ужасами, которых, ни в сказке сказать ни пером описать. Но принц не испугался, а заинтересовался феноменом. Он предложил бродяге дружбу, но тот наотрез отказался, предложил богатства, но тот отказался. Принц негодовал по этому поводу, никогда не встречал он людей, которые отказывались от его даров, поэтому ему пришлось применить хитрый план... Жестокий, завернутый в яркую этикетку план... Каждый день он проводил с бродягой, рассказывал ему про космос, учил истории, а как он завлекал его музыкой! Так бродяге понравился принц, что он предложил ему совместные странствования. Только родители принца, король и королева, были вне себя от гнева, когда узнали, что принц носится с бродягой, они запретили ему с ним общаться, но принц решил сбежать. На протяжении долгих лет, принц вместе с бродягой странстваволи, но когда бродяга заметил тягу принца к неизведанным территориям, а не только их страны, то огорчился. Бродяга по приказу предворного короля приказал ему опасную миссию, в результате которой, бродяга превратился в калеку. Его верный друг принц не отходил от его кровати, ухаживал и выхаживал, но бродяге была втягость его забота, он видел как тот вечерами глубокими смотрел в окно и мечтал побывать в средиземье. Когда бродяга попросил принца оставить его, чтобы тот смог воплотить в жизнь все свои желания, то услыхал отказ, а после они... поссорились. Они каждый вечер дискуссировали на тему бродяги, но принц твердил, что ему не в тягость. Что все возможное сделает, показывая благородность, чистое сердце, наплевать бы на него тогда, но не дотянуться было. Когда бродяга самостоятельно нашёл себе пристанище с такими же поношенными жизнью как и он, то попросил принца ещё раз об этом одолжении. И вот, в день вовсе не пасмурный, тёплый для всех жителей этого убогого места, которое бродяга даже своим назвать не может, не то что пристанищем... В этот день самым быстрым голубем отправил принц своё письмо, в котором гласилось, что он готов исполнить волю бродяги и отправиться на корабле в неизведанное плавание. Бродяга был так рад за принца, но потом, потом он почувствовал как внутренне равновесие пошатывается. Он всегда желал принцу самого лучшего, но теперь, когда у него не осталось надежд на побег из пристанища, то он... Он, он не знает, что делать. Что же делать этому бродяге? Головой мотает не этого он ждал от конца истории, Стервятник слушает внимательно, перебивать не спешит, лишь полы своего пальто распахивает из-за температуры повышенной, чтобы кожа не прела. Смотрит матерью, взглядом, который практически всем знаком наружным. Тем самым взглядом, когда тебя видят, замечают и улыбаются. Таким взглядам кухонному чаю в ночи, таким взглядам шоколадным плиткам в моменты одинокие, таким взглядам горячему шоколаду зимой. Таким, которым ты не улыбаешься, потому что это не сможет всю благодарность мира передать. Айсберг этот взгляд встречает впервые, от такого взгляда кристаллы солёных минералов в глазах, от такого взгляда такихардия, тремор, жар. От такого взгляда хочется броситься на шею слушателю, но сделать не предоставляется возможным, иначе вдвоём вниз полетят. — Я понял. История непростая, странствующий мой, себе места не находящий друг — Голос Стервятника чуть тише обычного, всего на полтона, но какие это изменения. Представителю блохастых от такого душераздирающе. Голова Айсберга на крыле большой птицы, с благодарностью склоняет свою голову, слезы льются чрезмерно медленно, с толком, когда боль не простая, от которой избавиться щелчком пальца. От которой избавляться лопатой на вскопанной земле. В туалете теперь двое потеряшек. Двое познавших силу утраты, с той толикой отчаяния. Рука Стервятника на спине Асберга, когда тот лицо скрывает у него в предплечье. В туалете, откуда безграничная печаль и понимание друг друга... На заре они разойдутся, снова завяжут ремни на талии, себя в узде держа, но сейчас они намного больше, чем собака и птица. Они вдвоём принимающий и понимающий. Они вдвоём