Догорающий свет

      

★

      

             «Почему ты, черт возьми, такой?! Ты опять это делаешь! Я даю всему этому шанс за шансом, хотя давно пора перерезать твою поганую глотку! Твоя лицемерная пасть… твоя… Да пошел ты!! Ублюдок, скрывающий тайны, живущий во лжи, до конца своих дней так и останется ублюдком, запомни это, букман-младший…»        Лави не спал. У него было категорически мало времени на различные прелести отдыха; да и нагрузка за последние месяцы, наряду с ранением, должна была каждый день просто вырубать его. Так или иначе, после возвращения с длительной миссии, стены Ордена встретили лишь беспокойной, краткой дремой и отголосками фраз, которые он так пытался забыть. В вискáх что-то пульсировало, ныло, и даже комната не успокаивала боль своей прохладой. Книжник перевернулся на кровати, медленно втянул воздух через нос и прижал лоб к стене. Забыть… Ирония желания вкупе с его работой была просто смехотворна; рыжий еле прожевал это густое, приторное чувство и подавил смешок.

«Лави, я…»

«Нет, ничего, просто забудь»

Канда был не смешнее искателей, которые травили свои отвратительные, бессмысленные байки в общей столовой. Он столько раз пытался что-то сказать. В такие моменты, будто бы холодность, лазоревых глаз теряла свою остроту; он пытался что-то выразить… А после, снова затачивал свое безразличие; еще больше, еще острее – метая в стену между ними, предупредительным: «Оставь меня в покое». Странные звуки, лишь отдаленно напоминающие веселье, все-таки наполняют комнату, пока он обрабатывает свои мысли.

Не чувствуй, забудь, закрой глаза.

Кажется, с самого рождения, от него требовалось так много: выживание и мор, приспосабливание и полное абстрагирование, недетский анализ; а, после, путешествия с букманом, где минута промедления и лихая пуля могли уничтожить его, как это почти случилось однажды. Лави искренне верил в то, что делал; каждая из его 48 личностей действовали рационально и непреклонно на пути, которое выбрало тело того, кем бы он ни был сейчас. Если бы он остановился, взвесил свое существование, начал что-то окрашивать, придавая больше оттенков, чем просто нейтральная серость. Если бы он все это сделал… Это почти сломало бы его… И, вероятно, этим и занимался 49-й, потому что все происходящее с ним давно прекратилось в:

Я чувствую, помню, я так устал быть наблюдателем.

После того, как Лави стал искренне переживать за товарищей, сознание обрушилось на эпизоды его жизни, как раздробленный валун. Запер. Засыпал дорогу и оставил свои части спотыкаться на каждом шагу. Это было так утомительно. Просто думать о собственных желаниях и страхах, открывая… Что у него все-таки есть сердце. А, самым утомительным во всем, оказалось открытие, что его сердце – умеет любить. 49-й был бабником. Любил отпускать пошлые шуточки или поговорить о возможностях, которые большинство упускает, хорошенько не покувыркавшись, пока позволяет возраст и время. Он был просто ветреным малым, что не пропустит миленькой юбки рядом – и это никак не сходилось с тем, хмурым, эгоистичным и откровенно-жестоким парнем. Мечник зарылся в него, пропитал собой каждый участок, каждый чертов орган в теле. Рыжий перевернулся на спину и тяжело вздохнул. На соседней койке послышалось шевеление старой панды; и господи, Лави почти был готов разбудить старика, чтобы спросить – где он ошибался? После перехода к Ордену; после оценок людей вокруг, и выбора нового Я… В четко выстроенной и продуманной, им же, личности, что-то искривилось вместе с костями. Лави было все равно до божьих дел, он не хотел верить в него, видя всю жизнь творящийся хаос вокруг; и если это не старые проклятья клана книгочеев преследовали его и карали за слабости, тогда он был уверен, что это иллюзии мечника давным-давно вгрызлись его плоть, сведя с ума. Книжник точно был не в себе. Да, это просто нехватка сна и тянущая рана за бинтами на груди. Он не хочет прикоснуться к его волосам: взять за руку, уткнуться в изгиб шеи и дышать знакомым запахом. Нет, он не скучает по Канде. Нет, это болит не сердце.       

★

Сложно вспомнить момент, в котором медитация была чем-то непосильным для японца. Канда надеялся, что этот случай последний в его неизменных ритуалах. Было ровно два месяца с момента, как управляющий, хлопнув папкой по столу, выдал книжникам задание в немецком городке. Они даже не попрощались. Лави не стал вертеться или подшучивать, не раздражал его перепонки своим крикливым голосом. Так было нужно, он понимал. Понимал, и все равно, спустя время, раздраженно заглядывал к Комуи с расспросами о рыжем дуралее. В груди закрадывалось желание впечатать по возвращению чужое лицо в ближайшую стену. Чем дольше он думал, тем больше гнев притуплял все остальное. Он никогда не признается, что это был страх… Он определенно не волновался, не чувствовал вины за то, что бросил тупого кролика. Разговоры и чувства были для него пустыми, мечник вбивал это в себя, сидя в позе лотоса. Бесполезно. Вся его проклятая выдержка рассыпалась в прах, как броня акумы, когда Лави вернулся… И вместе с ним, раненым и исхудавшим, вернулось паршивое влечение. Казалось, экзорцисту было плевать на него; неприкрытый глаз смотрел куда-то вдаль. Букман спокойно просил оставить их, когда Линали, не сдерживая слезы радости, пыталась хоть о чем-то расспросить. Рыжий потрепал девушку по голове, и, извинившись, похромал за стариком в кабинет сдавать отчет. "Тч". Канда развернувшись к себе, пытался затолкать куда подальше дрянное желание послать Букмана. Его ученик не выглядел сейчас готовым быть где-то, кроме палаты в лазарете. «Почему ты хочешь прекратить это?.. Юу, я правда не понимаю твоих выводов! Ты просто… Мог рассказать мне как есть; действительную проблему в нас, во мне – а не…» «Ты слишком тупоголовый для следующего Букмана. Это даже не ты! Я не знаю того, с кем разделяю кровать или чью спину прикрываю! За все три года, что я пытался раскусить тебя, ты так и остался фальшивкой. Я не могу. Дальше. Верить тебе.» «Но, значит… Ты верил? Верил же, Юу? И ответил на мои чувства, даже если я "фальшивка". Я ведь лю-… Черт, ты ведь не безразличен мне! Это так, я не Лави, но это - моя работа! И это не имеет никакого смысла, когда я с тобой… Не смей ставить меня перед выбором, я жил только ради будущего клана!» «Ты противоречишь сам себе, ты это слышишь?! Только и делаешь, что просишь быть с тобой честным, открыть свое сердце, в то время, как сам… Что ты хочешь от меня?!» «Ничего… Я ничего не хочу от тебя, Юу... Все, что я знаю – как быть книжным человеком. Мне жаль… Казалось, тебя не волнуют такие вещи; ведь из всех людей вокруг, которых я бы мог одурачить ради забавы, я признался в чувствах тому, кто с первого дня видел меня насквозь… Я никогда не дурачил тебя, это правда. ..Я оставлю тебя. Только скажи, почему же ты согласился быть со мной, если теперь говоришь, что устал от лицемерия?..» У Канды до сих пор не было ответа. Только увидев рыжего, эту натянутую улыбку без эмоций в открытом глазу; он понимал, на самом деле, они – одинаковые. Лави умело играл и скрывался за шуткам от людей вокруг, как сам Канда прятался за злобой, которая давно стала частью его личности. Разница была лишь в том, что они держали людей в окружении на разных дистанциях, и скрывали свои тайны противоположными методами. Мечник не желал иметь с новичком ничего общего, в то время как у начальства были свои взгляды. Спустя время, про себя, Канда сумел зрело оценить способности экзорциста: он был достаточно силен во время их спаррингов. На поле битвы же не раз спасал, как никто другой; будь то молот, дробящий акуму, или стратегические выводы, необходимые сию минуту. Втайне от самого себя, Канда быстро находил приятные черты такого раздражающего парня, и, будь все проклято – он не думал, что хоть кто-то будет так близок к нему. Ощущения рядом с рыжим, наедине, были чем-то успокаивающим, сродни знакомым медитациям, чтобы привести рассудок в привычное, здравое состояние. Лави умел молчать, эта находка одним днем стала почти шоком, когда он нашел его сидящего за книгой в библиотеке. Тот, развалившись на полу, в окружении сотен книг, был самой завораживающей диковиной в глазах мечника. Это перелистывание страниц, расслабленные черты лица и еле уловимая, нежная -настоящая- улыбка на краешке губ… После увиденного, замершая картина не раз приходила во снах, оставляя в сердце, после пробуждения, мягкое чувство равновесия; и Канда ворвался в эту безмолвную идиллию, в один из таких дней. Если бы темноволосый экзорцист попытался дать определение времени, проведенное ими наедине друг с другом в пыльной библиотеке – он бы назвал это нирваной. Не то чтобы его когда-то сильно интересовали книги, но ему стала интересна другая сторона этого раздражающего идиота. Юу нравилось садиться рядом, почти ощущать прикосновения тепла, волнами исходящего от разгоряченного тела; закрывая глаза, он словно проваливался в миры, о которых вслух читал книжник. Его контрастный с обычным голосом тон, в засыпающем разуме мечника был шепотом настоящего бога, который ведал ему о чужих, неизвестных судьбах и историях. «Почему эта девушка сравнивает свою любовь к главному герою со звездой?» «Ой, Юу~~ Не думал, что ты по-настоящему слушал меня» «Я всегда тебе слушаю, бака усаги» «Это драматический роман. Думаю, это потому что звезда не будет сиять вечно. Как бы прекрасна не была любовь, когда придет время, она тоже догорит, упав с неба» «Тч, это глупо. Чувства создают дискомфорт и вскоре отравляют, в итоге ты все равно погибаешь, как от пуль акум. Пентаграмма ведь тоже все еще остается просто звездой» «Никогда бы не подумал, что ты можешь так красиво уходить в метафоры. Не раздумывал, бросить Орден и уйти в писательство? Ой-ой, не надо, отпусти, я понял, Юу! Уф, вероятно, ты прав... Но, жизнь была бы слишком скучной без красивых рассуждений и слов, не находишь? Да и, к тому же, кое-кто вообще может исцеляться после яда акумы~» Канда не мог принять факт, что в пустой, хоть и красивой, болтовне есть какой-то смысл. Привлекательный треп создан, чтобы оставаться чернилами на бумаге, и не более. Избиение воздуха не будет двигать жизнь дальше. Даже Лави, со всем своим изощренным речевым багажом, был куда притягательнее и полезнее, просто действуя. И это плохое влияние… Местами Канда стал одергивать самого себя, когда лишние фразы грозились выскользнуть изо рта. Книжник развязал его язык, разнежил потоком живописных повестей, постоянными разговорами; все годы выдержки, казалось, по крупицам были разворованы для перемалывания в угольную пыль, чтобы после швырнуть в его ясный взгляд. Чистая сила под боком сходила с ума; Муген, будто бы раскалялся, чтобы обрушить свой отрезвляющий гнев на японца. «Это безумные иллюзии. Что ты делаешь?!». Сейчас Канда едва ли хотел слушать здравый смысл. Проснувшись на плече книжника, он впервые ощущал себя целостным. Лави все еще читал. Слова складывались во что-то "живое": о человеческом отчаянии; о надежде, обещаниях и любви, за которую не пожалеют собственной крови. Воздух, по-прежнему, был пропитан пылью и запахом старых книг, создавая вокруг застывший барьер, отделяющий их от остального мира. Чужой голос был слегка хриплым от продолжительного рассказа, и Канда не мог сопротивляться, проснувшемуся вместе с ним, болезненному желанию. Все, что сейчас необходимо – это податься вперед и уткнуться в изгиб длинной шеи; потереться носом о мягкую кожу, точно пахнущую чем-то древесным. И Канда поддается соблазну. Лави вздрагивает от неожиданности, а японец не может подавить ухмылку, от того, что вызвал такую нехарактерную реакцию. Все ощущается таким… Естественным. Даже более, чем правильным, когда спустя пару минут замершего бездействия, Лави находит лежащую рядом руку, переплетая их пальцы. Судьба никогда не была с Юу ласковой или сострадательной. Если что-то подворачивалось, то вызывало только сожаления и мýки, на что мечник все равно продолжал использовать свои силы на максимум; жадно поглощая даже самую болезненную пытку. Эта ветхая малость была так приятна сейчас… Нежна, в противовес всему, подобна лезвию, у которого есть собственный выбор. «Я могу защитить тебя. Так же могу убить без промедлений». Воспоминания сгущают силуэты, крепчают, обрастая формами. Японец очень хорошо знает, что было после. Боль всегда находит свою цель, от нее невозможно скрыться. Но маски трескаются, оголяя слабые и беззащитные чувства, когда мечник лениво поднимает свое лицо все ближе к чужому. – Хотел сказать… – Канда облизывает губы, смотря на экзорциста. – Оу, мне нравится, что ты стал таким разговорчивым, – на дне изумрудного глаза начинают прыгать озорные, настоящие эмоции, – И что же?.. – Зачем, прощаясь с героиней, мужчина отдал ей свой медальон? Пробегающие по телу мурашки, щекочут даже кончики волос, от звука, издаваемого книжником. Смех. Живой, ненаигранный; не имеющий под собой скрытого умысла, приглушенный хохот… Сотрясает саму суть темноволосого экзорциста. Казалось – это был один из его самых ненавистных звуков на свете, а теперь… Он начинал ревновать сам к себе, пока пытался впитать в сознание этот, оказавшийся так близко, редкий феномен. «Это его обещание…» – говорит рыжий. «И все равно, зачем ей эта безделушка?» Ответа не следует, но, когда их теплые губы почти находят друг друга; падая в общую бездну, Лави еле слышно произносит…

«На всякий случай…»