топи

Когда Гермиона добровольно согласилась разменять потопленное в войне и смертях настоящее на дарящее надежду, пусть и неустойчивую, прошлое, она не догадывалась, что с разбега прыгнет в глубокие топи сомнений. Она барахталась в мочажине, тонула и дрыгала ногами, пока торфяные залежи и рыхлая дернина не поглотили ее по самую шею. Ей не выбраться и не спастись, и имя тем топям — Том Марволо Риддл.

***

Всем в школе чародейства и волшебства Хогвартс была интересна новая ученица по переводу, которую Шляпа с ходу отправила в Рэйвенкло. Всем, кроме старосты, чей взгляд — обоюдоострый клинок — задержался на Гермионе, когда Большой Зал наполнился вороньим криком Распределяющей Шляпы, а потом соскользнул с нее, да так и остался в стороне. День за днем она шагала из коридора в коридор и мысленно умоляла самого главного врага своего: Посмотри на меня. Взгляни. Поговори со мной. Разозлись, порадуйся, поплачь или посмейся, только посмотри на меня. Гермионе он был нужен. Гермионе было нужно то, что у него есть, и то, что он ценил превыше любого известного миру сокровища — его жизнь. Она думала, когда соглашалась на эту затею, что будет чувствовать себя оловянным солдатиком с отломленной ногой, что стоит перед трехглавым Цербером, но судьба благоволила иронии гораздо больше, чем она могла предположить. Том Марволо Риддл мало ел и явно мало спал, когда она только прибыла в школу. Кожа его была тусклой и серой, голубые вены просачивались сквозь кружева эпидермиса на его лице, а движения были вышколенными, механическими. Он существовал, плыл из одной точки в другую, как призрак, глаза его стыли и оставались долго-долго в одной точке. Гермиона смотрела на него и гадала: Что с тобой? Покажи мне, расскажи мне, дай мне что-то, чем я смогу перерезать тебе горло. Она хотела его крови — возвышенной, бурлящей потомственным величием, хотела выпить ее всю до капли, чтобы затем откинуть красивое иссушенное тело в сторону. Так, чтобы было слышно, как гремят под волчьей шкурой его кости. Но чем больше Гермиона смотрела, тем меньше его понимала. Покойный директор рассказывал Гарри совсем другое. Сам Гарри видел другую картину, когда встретился с осколком души в Тайной Комнате. Они вещали о его жажде власти, о подавляющей любую волю ауре, о волнах темной, враждебно настроенной силы, что исходила от него. И все, что ей удалось разглядеть в семнадцатилетнем Волдеморте — это ущербность и распространяющуюся далеко от его физической оболочки тоску. Гермиона смотрела и смотрела, пробовала на вкус его позорную скорбь, катала ее на языке, как леденец, чтобы потом проглотить отягощенную привкусами слюну и решить взять все в свои руки. Так было нужно — за этим она сюда пришла.

***

Она ничего не сказала в ответ на вялый взгляд, источавший слабое недовольство вперемешку с недоумением, когда села за стол Риддла в библиотеке. Молча достала несколько книг по нумерологии, несколько кусков свернутого в трубочку пергамента, чернила с перьями, и стала штудировать свои материалы. — Что ты делаешь? — донесся до нее полувыдавленный хрип, который так сильно пытались обернуть в агрессию, что оболочка хрустнула и выдала все то бессилие, что под ней пытались скрыть. — Какой ответ ты хочешь услышать, староста? — она не стала прятать кинжалы, что сверкали в ее глазах. — Честный. — Потому что ты не в порядке. Она наблюдала за тем, как тучно-серые глаза на одно единственное мгновение расфокусировались, прежде чем снова обратиться в пыль и туман. — Я сказал, что хочу честного ответа, Гермиона Грейнджер. Ей пришлось взять себя в руки, чтобы не улыбнуться ослепительно и не рассмеяться весело над его проницательностью. О, Гермиона могла предоставить ему высшую честность. Всю, на какую была способна. — Раскусил, — вздохнула Гермиона в притворном признании своей неудачи. — Я просто хочу завоевать твое доверие, втереться в доверие и пригреться на твоей груди, чтобы потом убить тебя, высушить твой скелет и повесить его в своей комнате, как трофей. Она смотрела, как потусторонне красивое лицо наполняется неприязненным выражением, кричащим «что с тобой не так, сумасшедшая?», а потом все-таки не выдержала и разразилась хохотом. Том Риддл не поверил в правду, принял ее за какого-то фрика, а ведь она не сказала ни слова лжи. Она смеялась и смеялась, вытирая слезы в уголках глаз, пока главная угроза всей ее жизни не могла отвести глаз от нее. — Давай учиться, староста, — сказала она, когда, наконец, приступ веселья отступил. — Я не буду тебе мешать.

***

Больше они не разговаривали. Гермиона каждый божий день шла к одному и тому же столу в библиотеке, каждый божий день отодвигала один и тот же стул, каждый божий день кивала одному и тому же человеку, а потом они учились. Она не знала, что такого сказать Риддлу, а Риддл не хотел говорить. Единственное, что менялось из раза в раз — содержимое учебников на их столе. Было необходимо сделать еще один шаг вперед. Что-то ненавязчивое, приятное, но настолько незначительное, что это никогда не привело бы старосту к мысли, что в ее черепной коробке жужжат злые умыслы. И в один прекрасный день к кипам пергамента и фолиантов на столешнице прибавился шоколадный котелок, свежий, в упаковке. Гермиона аккуратно подвинула угощение в сторону Риддла, похрустев оберточной пленкой, и выжидающе уставилась на равнодушное лицо своего молчаливого партнера. Тот переводил серый взгляд с ее лица на котелок, мысль крутилась и вертелась в его глазах долгих полминуты, а потом костлявая ладонь с длинными пальцами потянулась к столу, чтобы отодвинуть от себя подарок. На секунду Гермиона поджала губы — это случилось непреднамеренно, она не хотела расстраиваться из-за того, что юный Арес не принял ее подношение. Но отчего-то все равно себя почувствовала отверженной богом жрицей, словно от этого ритуала зависело, будут ли погребены ее земли под войной и пеплом. Ха, какая ирония, что в действительности все так и было. Ничего не сказав, Гермиона больше не притронулась к котелку и начала делать то, что умела лучше всего — исследовать магию. И с того дня начался квест «угоди капризному депрессивному подростку, который через пару десятков лет начнет уничтожать мир». Шоколад, драже, леденцы, ириски, батончики и сахарные перья — все это богатство каждый раз оставалось лежать на столе нетронутым. Гермиона ерзала и думала, почему так. Он мог бы подозревать ее в попытке отравления, например, но будь оно так, разве смог бы Риддл оставаться настолько убийственно равнодушным? Если раньше Гермиона лишь исподтишка наблюдала за будущим Темным Лордом, подлавливая его мимолетными взглядами в Большом Зале и коридорах, то теперь она превратилась в сталкера. Особенно во время трапез. Она внимательно следила теперь за тем не сколько он ест, а что он ест. И за целую неделю Том Риддл ни разу не положил себе в рот ничего сладкого. Он игнорировал пироги с патокой, клюквенные тарталетки, сливочные эклеры, и предпочитал есть фрукты, а запивал их черным чаем. Без сахара, без молока. Он не любил сладкое. Вот и все, вот и разгадка. И когда она пришла в библиотеку в следующий раз, из ее сумки выплыл большой, налитый румянцем нектарин. Гермиона заметила, что нектарины были на столе слишком далеко от Тома, чтобы он мог до них дотянуться. Спелый фрукт левитировал до тех пор, пока не приземлился прямо перед Риддлом, рядом с его рукой. Она смотрела, как он склоняет голову вбок, роняя вороной кудрявый локон на лоб, а потом берет нектарин и разом откусывает от него. Гермиона взвизгнула бы от азартного ощущения победы, если бы это было уместно, но вместо этого лишь покрепче сжала ремешок своей школьной сумки и начала раскладывать учебные принадлежности, как и всегда. Не было «спасибо» или «это очень мило с твоей стороны», староста даже не кивнул ей в знак признательности, но ей это и не нужно было. Все, чего она хотела — довести свое дело до конечной точки, обезопасить жизни тех, кого любила. Гермиона Грейнджер была обязана влезть Тому Риддлу под кожу. Так почему же теперь ей казалось, что там, под мышцами и тканями, она что-то обязательно найдет?

***

Рождество подобралось незаметно. И чем ближе к празднику, тем больше Гермиону охватывала тоска. Это первый раз в ее жизни, когда она осталась совершенно одна на Рождество. Да, у нее появились знакомые и товарищи на собственном факультете, даже кое-кто из Гриффиндора, но они не могли заменить ей родителей, семейство Уизли, Гарри и Рона. Смысл ее жизни остался там, за полотнами Времени и Пространства, пока она была здесь, изо дня в день вдыхая пары Темной Магии, что исходили от тающего на глазах Тома Риддла. Она наблюдала, записывала результаты и делала заключения. Реактивное формирование — так называлось то, чем занимался будущий Волдеморт в попытках сбежать от чего-то, что съедало его душевное равновесие. Его психика пыталась защитить себя. Подобный механизм можно встретить везде, в каждой, даже самой маленькой толпе людей. Мальчики, не понимающие или не принимающие своей симпатии к девочке, начинали дергать ее за косички. Предприниматели невольно превращались в лебезящих вежливых ангелов, разговаривая с сотрудником налоговой инспекции. Взрослые женщины, утратившие свою юность, злились и винили молодых девушек в несуществующих грехах, выдумывали небылицы об их нравственности. Подмена эмоций. Человек, стараясь прикрыть боль или то, чего он не может в себе принять, бессознательно преобразует негативный эффект в позитивный: неясную для себя симпатию в ненависть, зависть в осуждение, страх в гнев. Гермиона знала, что это само по себе не страшно. В какой-то мере даже нормально — человек не имеет власти над своим бессознательным. Но все вставало с ног на голову, когда дело доходило до Тома Риддла. Она не знала, что именно послужило причиной появления у него затяжного депрессивного эпизода (если это был эпизод, а не полноценная протекающая болезнь), но понимала, что именно это могло стать причиной его становления Темным Лордом. Он не просто злился в пустоту, он выжимал из своей травмы так много ненависти, что весь мир горел Адским Огнем. Гермиона понятия не имела, как это расценивать. Перспектива ужасная, и она не понаслышке видела ее последствия, но в то же время понимала, что это указывало на немыслимую силу воли Риддла. Интересно, через какое количество сломанных надежд он прошел, чтобы из меланхоличного сопляка превратиться в террориста и наисильнейшего Темного Мага своего времени? Она сидела в холоде Астрономической Башни и крутила в руках незажженную сигарету. Ее отец, прекрасный дантист, человек, знающий все о вреде курения, всегда затягивался один раз или два в особо напряженные дни. Он говорил, что это позволяет ему замедлиться, начать думать, успокоить нервы. Жаль, что ей теперь не хватало пары затяжек, чтобы подавить тревогу, тенью сопровождающую ее, куда бы она ни пошла. Что ей делать с этим парнем? Как подвести его к грани между жизнью и смертью, когда он стер ее? Она до сих пор ни разу не увидела ни дневника, ни кольца, а тело и душа предавали ее. Гермиона не хотела ничего делать — она устала. Два года войны, во время которых она воспитала в себе солдата, а потом путешествие на полвека во времени и груз ответственности, лежащий на плечах — все это тянуло ее к земле. Она хотела уйти из этого замка. Найти себе пристанище где-нибудь в Чехии или Испании, купить небольшой домик и просто спрятаться от непрекращающейся бойни. Почему бы и нет? Гермиона могла бы сломать свою палочку, забыть о магическом мире и жить жизнью простой девушки. Она могла бы поступить на юридический, защищать людей в суде, или вообще разбить собственный огород во дворе того самого домика и продавать урожай на рынке. Но что с того? Было бы глупостью думать, что Том Риддл остановился бы на одной Британии. Он пришел бы за ней даже туда, на другой конец Европы, и все равно отравил ее жизнь. Не сейчас, так через пятьдесят лет. Гермиона подожгла кончик сигареты и засунула фильтр в рот, судорожно втягивая первую порцию яда в легкие. С какой стороны ей подступиться? Как перевести их отношения на новый уровень, не вызывая подозрений и не показавшись Риддлу слишком навязчивой? И при этом не оттолкнуть его. За прошедшие два месяца самым большим ее достижением стало то, что он начал разговаривать с ней. В основном они, конечно, спорили по поводу разнообразных магических теорий, и она проигрывала ему, потому что просто не могла говорить о тех аспектах магии, которые еще не исследовали в сороковых. В остальном ничего не изменилось. Староста никак не контактировал с ней за пределами библиотеки, все еще, насколько она могла понять, старался справиться со своим нестабильным состоянием и все время уделял учебе, обязанностям Старшего Мальчика и собраниям Вальпургиевых Рыцарей. Гермиона несколько раз видела, как слизеринцы выходили из Выручай-комнаты, потрепанные и выжатые. И чем дальше, тем более изможденными они казались, а значит, Риддл все больше погружался в гнев и ненависть. Еще одна затяжка, а потом и еще одна. Грейнджер смотрела, как дым завивался в причудливые завитки в воздухе, пытаясь очистить голову хоть на минуту, что-то придумать, хоть какой-то точный план, пока за ее спиной не раздались шаги. — Тридцать баллов с Рэйвенкло за нарушение комендантского часа и курение на территории школы, — раздался знакомый голос. Она обернулась и приподняла бровь, глядя на предмет своих размышлений с пустым равнодушием. Баллы факультета были самым малым, что могло бы ее беспокоить. — Разве Астрономическую башню не должен был обходить второй префект? — спросила она, внаглую снова затягиваясь наполовину выкуренной сигаретой. — Да, я как раз шел в Подземелья, когда почувствовал запах, — ответил Том. Пожав плечами, Гермиона подошла к стене и села на холодный пол, привалившись спиной к камню. Снежинки иногда залетали на открытый балкон, оседали на ее колготках и волосах, и она думала, что если бы какая-нибудь снежинка смогла залететь ей в душу, то оледенела бы окончательно и никогда бы не растаяла. На ее лицо легла высокая тень, когда Риддл подошел ближе и завалился на пол рядом с ней. Гермиона решила временно отправить к дьяволу все это планирование и просто прижала колени к груди, протянув руку с сигаретой к лицу своего врага. Пусть он тоже успокоится. Том не стал перехватывать папиросу, а просто приблизил лицо к ее руке и затянулся сигаретой прямо с ее пальцев. Между их плечами и бедрами были сантиметры расстояния, но этого было достаточно, чтобы ее бок немного согрелся от тепла человеческого тела рядом. — Почему ты здесь? — донесся до нее вопрос, а она и не знала, как на него ответить. Чуть поразмышляв, она решила и в этот раз сказать правду. — Мне одиноко, и я не знаю, что мне делать дальше. Они несколько минут в молчаливом единении смотрели, как дотлевает табак на кончике сигареты. Гермиона растворила окурок в воздухе и достала из кармана мантии сразу всю пачку — вечер Рождества обещал быть гораздо более долгим, чем она планировала. Длинные, худые ноги Тома были вытянуты на полу, и она завороженно разглядывала косточку на его лодыжке, теперь видную из-под задравшейся штанины. Медленно ее взгляд скользил выше: по выпирающим острым коленям, скрытым тканью, по стянувшейся на его животе в гармошку рубашке, по его кистям, напоминающим двух больших бледных пауков — он теребил пальцами кутикулы на второй руке. Риддл был весь такой длинный, как Рон, но худой и прямой, как струна на скрипке. — А почему ты здесь, староста? — тихо спросила она. — Некуда больше идти. Взгляд карих глаз метнулся к точеному лицу. Оно было каменным, непробиваемым. Тому Риддлу некуда было пойти и не с кем было праздновать Рождество. Гермиона смотрела на него, словно смотрела в зеркало, и ей захотелось заставить свое отражение улыбнуться. Быстро сев на колени, она потянулась ближе к Риддлу, обхватила его лицо с двух сторон ладонями, а большими пальцами зацепилась за уголки его тонких, потрескавшихся губ, чтобы растянуть их в две стороны и чуть вверх. — Улыбнись, староста, сегодня Рождество. Ее собственный рот скривился в болезненной улыбке, пока она гадала, почему он еще не убил ее за подобную дерзость. Но Риддл ничего не делал, только смотрел на нее огромными от непонимания серыми глазами, пока Гермиона не приблизила свое лицо к его и не прижалась к растянутым губам своими. Они были одиноки по отдельности, так почему бы в эту волшебную ночь им не побыть одинокими вместе?

***

Рождественская ночь растянулась на все каникулы. Тактильный голод. Том Риддл жаждал прикосновений и вел себя, как брошенный щенок, прибившийся к первому проявившему к нему доброту человеку. Находящаяся в небольшом ступоре из-за подобного скачка в их взаимоотношениях Гермиона даже не знала, как себя вести. Она все еще вздрагивала, когда Риддл садился слишком близко в библиотеке, так, чтобы у него была возможность просунуть свою ступню между ее ног под столом. Он ластился к ее ладоням, когда была возможность, терся лбом о ее шею, бесконечно искал контакта кожи с кожей и изредка жался губами к ее губам, никогда не углубляя поцелуев. Он держал ее за руку в коридорах, гладил ее щеки, когда они были наедине. Гермиона перебирала его пальцы своими и думала. Этого человека когда-нибудь кто-нибудь обнимал? Он ведь никогда не прикладывался к материнской груди, все детство провел в тактильной депривации — всего лишь сирота, одна из сотен в приюте. Он не знал ни тепла, ни физического контакта, ни необходимой любому ребенку опоры в виде стабильного взрослого. Это было смешно. Нет, это был повод буквально расхохотаться в лицо своей судьбе. Не могло быть все так легко и просто, Гермиона никогда в жизни в это не поверила бы. Темный Лорд устроил массовую резню потому, что его не обнимали? Нет, нет, нет, бред чистой воды. От него все еще пахло пытками и Темной Магией, даже когда он вел себя, как слепой новорожденный котенок. В его голове все еще были планы, перспективы и цели. Сдвинутую набекрень крышу не исправить простыми прикосновениями, она это знала. И все же, она все чаще ловила себя на шатких, небезопасных мыслях. Это всего лишь человек. Набор психологических черт, обмен химических веществ, травма на травме. Ей просто можно было бы натянуть ниточки на пальцы и начать дергать за них, чтобы контролировать, в какое русло он направляет влияние этих травм. Она взглянула на чуть посветлевшее в последнее время лицо Тома, который лежал на ее коленях в Выручай-комнате, и провела кончиком пальца по линии его челюсти, покрытой налетом щетины. Просто мальчик, заключенный в теле мужчины. Чего он хочет? Власти? Мести? Превосходства? Разрушений? Чего он хочет? — Что я могу сделать, чтобы тебе стало лучше, Том? Прикрытые еще секунду назад глаза распахнулись. Они изучали ее лицо в сотый раз за последние десять дней, но теперь с налетом мрачного отчуждения. Но секунды шли, а он молчал. — Скажи мне, — шепнула она. —Что мне сделать, чтобы тебе было не так больно? Гермиона хотела, чтобы он встал на ноги. По-настоящему. Чтобы его прекрасную, умную голову не занимали мысли о насилии, убийствах, крови. Она хотела, чтобы он смог реализоваться, чтобы у него было что-то свое, что сможет удовлетворить его амбиции и желания. Настоящие желания, а не те, которые он создал искусственно, пока пытался подменить свое горе яростью. — Чего ты хочешь, Том? Она не заметила, как с ее щеки соскользнула слеза. Капля упала ему на щеку и разбилась на атомы, расплескала скорбь Гермионы по этой потерянной душе, что сейчас мертвым взглядом смотрела ей в лицо. — Я хочу наконец успокоиться, Гермиона.

***

Она падала все ниже. Приступы привязанности к врагу заменялись актами самоуничижения. Горячие поцелуи превращались в кровавые полосы, которые Гермиона оставляла на своей коже в порывах ненависти к себе. Ее глаза стекленели каждый раз, когда Том Риддл оказывался внутри нее, а голова пустела. Оставались лишь его стоны и прерывистый шепот на ухо, оставались тени от его кудрей в углах коридоров, запах лимонной цедры и мяты, длинные пальцы на ее ребрах, тонкие волоски на его руках, трещинки на коже и черные густые ресницы, обрамляющие бури в его глазах. Гермиона выгибалась к нему и пыталась захватить своим присутствием все его тело. Она была везде: ее руки обвели каждый сантиметр его тела, пальцы хватались и стягивали плоть, проходились по сухожилиям и суставам, по мягкостям и твердостям, по выпуклостям и впадинам. Он держал ее, давал ей чувство причастности и единения, прикрывал от приводящих в ужас реалий, обводил губами лоб, пока толкался в ее влагалище. Том Риддл хоронил себя в ней, каждый раз отравлял ее своей нежностью, нуждался в ней и не был в состоянии это скрыть. Снаружи были войны и опасности, но они могли зарыться друг в друга и сбежать от того, чего не хотели видеть. Там, в смятых простынях и темноте их ночей, оставались лишь голые нервы. Они звали друг друга по именам, словно молились; хотели, брали и давали, чтобы потом их спутанные конечности медленно остывали. Там уходили обязанности и ответственность, там было лишь две желающие покоя души, сплетающиеся друг с другом. Они разговаривали, много и тихо, смешивая звуки собственных голосов с треском поленьев в камине. Никогда о плохом и никогда о прошлом. Советовались друг с другом, если руны не складывались в текст, время от времени спорили. О Боге, о морали, о законодательстве, о войнах, преступлениях и наказаниях. Иногда они просто молчали. Риддл часто лежал головой на ее коленях или груди, ощупывал пульс на ее запястье и просил наложить побольше Согревающих чар на пространство вокруг, если рядом не было огня. Каждая их беседа становилась еще одним новым стежком, вшивающим их друг в друга. И Гермиона даже не пыталась себя оправдать. Она вставала прямо перед зеркалом и вещала горькую правду: — Ты облажалась. Она должна была всех спасти, а теперь нуждалась в спасении сама. Да только ей ничего уже не могло бы помочь — ни экзорцисты, ни гипнотизеры, ни психотерапевты. Потому что она хотела Тома Риддла больше, чем оставаться одной под прессом. Поэтому она водружала венки из своих невысказанных надежд на черноволосую голову и мысленно просила его — Не падай, и я дам тебе покой. Только не падай.

***

Майское утро было ярким, но понурым и немного вялым из-за раннего пробуждения. Солнце светило и окутывало своим теплом всю территорию школы. Том должен был вскоре прийти — они договорились сходить в Хогсмид в такое время, когда там еще нет толпы, поэтому Гермиона невидящим взглядом смотрела на мраморный фонтан перед собой и ждала. — Гермиона! — донесся до нее оклик, но голос был не тот, которого она ждала. Более высокий, без характерной фактурной шероховатости в гласных. Обернувшись, она увидела рыжую копну волос, и на секунду ее сердце сжалось. Она все еще путала Септимуса с Роном. Гриффиндорец задорно помахал ей и приземлился рядом на скамью. — Совсем пропала с радаров, а? — с небольшим укором сказал Уизли и игриво подтолкнул ее плечо своим. — Да, знаешь, все так крутится и вертится, Ж.А.Б.А. впереди и все такое… — И Том Риддл, — она вздрогнула от того, как это имя слетело с губ гриффиндорца. С какой-то горечью, с сожалением. — И Том Риддл, — подтвердила она, не собираясь прятаться или оправдываться. Достаточно того, что она делала это перед зеркалом каждый раз, когда смотрела в него. — Гермиона, ты хорошая девушка… — ей не понравилось, в какую сторону ее приятель повернул этот диалог. — А Риддл, он… он плохой человек, Гермиона. Мы с Августой волнуемся за тебя, ты выглядишь подавленной с тех пор, как связалась с ним. Тебя не было в этой школе в те шесть лет, которые мы учились бок о бок с этим парнем, и ты не знаешь всего… Она знала все и даже больше. — …он лишь притворяется хорошим, но если ты покопаешься поглубже, ты поймешь, что за ним тянется темный след, — наверное, он увидел, как ее лицо перекосилось от горечи и принял ее за неприязнь, поэтому запнулся. Гермиона лишь продолжала слушать то, о чем и сама была в курсе. — Пожалуйста, Гермиона, я говорю это лишь из заботы о тебе, я хочу, чтобы ты была с тем, кто достоин тебя, а не с сомнительным преступником… Она не смотрела на своего незваного собеседника, а скользила взглядом по пространству вокруг себя, лишь бы не встречаться взглядом с голубыми глазами. Лишь кусочек черной мантии, который на мгновение показался из-за поворота, а потом исчезнувший, заставил ее очнуться. Гермиона вскочила со своего места, уже не слыша всполошенного ее внезапной нервозностью Семптимуса, и метнулась в ту сторону, где увидела полы мантии. А потом Гермиона побежала. Это был Том. Он услышал Семптимуса, услышал каждое слово, и разрази ее гром, если он остался в хоть сколько-нибудь нормальном состоянии после такого. Ноги несли ее по коридорам, из угла в угол, со ступеньки на ступеньку, пока она не дошла до тупикового коридора на последнем этаже. Сердце бешено билось в грудной клетке, птицей рвалось на свободу, туда, к нему, чтобы успокоить и отговорить. Она хотела взять сердце убийцы в свои ладони, лишь бы оно не разбилось. Но Гермиона ненавидела себя за это не сильнее, чем хотела не дать Тому сломаться. Ей было нужно понять, чего он попросил у Комнаты, чтобы суметь к нему попасть. Сложив ладони на груди, Гермиона закрыла свои глаза. Чего он хотел бы сейчас? Она шумно сглотнула и три раза прошлась мимо стены, мысленно упрашивая Комнату: Я хочу место, где можно успокоиться. Я хочу место, где можно успокоиться. Я хочу место, где можно успокоиться. Каждая внутренность в теле задрожала, когда перед ней возникли тяжелые кованые двери, ведущие к человеку, которого она так сильно хотела. Это было маленькое темное помещение, пустое, квадратное, голое. Где-то над головой горела одна единственная свеча. Смотреть было не на что, кроме свернувшейся в углу фигуры. Том держался за собственные колени и раскачивался вперед-назад корпусом, плечи конвульсионно подергивались. Гермиона никогда бы не подумала, что такая высокая, массивная фигура могла бы стать такой маленькой. Черное пятнышко на фоне и так небольшой комнаты. — Том… — позвала она дрожащим голосом и заставила себя сделать несколько шагов вперед. Он не отрывал лица от собственных коленей, пальцы погрузились в растрепанные волосы и сжались в кулаки у самых корней. Гермиона почувствовала себя настолько бессильной, что ребра стянуло. Ступор бежал по ее нервным окончаниям, заморозил их и обернул в стазис, пока она не услышала всхлип. Мальчик, подросток, мужчина плакал перед ее глазами. Гермиона рванула вперед. Она не помнила, как оказалась на коленях перед ним. Не помнила, как пыталась отодрать намертво сжатые пальцы от его головы. Не помнила, как заставила его поднять голову и взглянуть ей в глаза. Она качала головой и, глотая слезы, вытирала его собственные со щек. Он рыдал и заикался, как ребенок, как разбитый, уставший человек, который был не в состоянии примириться с самим собой. — Не уходи, — взмолился он, цепляясь руками за ее плечи. — Не уходи, не оставляй меня, не уходи не уходи неуходинеуходинеуходи… — Нет… — заверяла его Гермиона, притягивая к себе. — Я здесь, я не ухожу… От его груди исходили волны боли, а она впитывала их в себя, пытаясь забрать хотя бы часть. Ее пальцы судорожно хватались за него, гладили и сжимали, пока губы пытались успокоить его поцелуями. Том не отвечал, зарытый глубоко в свои страхи, а Гермиона продолжала целовать, ласкать и лелеять. Она нашла мужскую руку своей, чтобы переплести пальцы так же, как она переплетала с ним свои слезы. — Я буду рядом, Том… — Я убил их, — срывающимся в хриплую истерику голосом сказал он, и теперь его глаза, глядящие в ее собственные, были безумными. — Я убил их, потому что они меня не приняли. Он ненавидел меня, Гермиона, он назвал меня грязным отродьем, ошибкой, а я всех их убил, не магией, Гермиона, я зарезал их, понимаешь, зарезал ножом, я это сделал своими руками, потому что они меня не хотели, они меня бросили, они меня… Вот оно. Прямое признание убийцы, доказательство его грехов. Именно здесь она должна убежать от него подальше, или на худой конец хотя бы воткнуть палочку ему в горло. Но как она могла бы сделать такое? Гермиона обвила его плечи руками и вжала мокрое лицо в свою шею. — Я хочу тебя, Том, — сказала она сквозь рыдания. — Я хочу твой страх, твой гнев, твое горе, слышишь? Я хочу твоих криков и твоего молчания, я хочу знать, в каких богов ты веришь, как выглядит твоя улыбка, как ты просыпаешься после хорошего сна, хочу твои мечты, хочу каждую твою царапинку, каждую твою косточку, каждую рану, хочу все твои болезни, все твои ночные кошмары, хочу все твои нули и единицы, проигрыши и победы, вдохи и выдохи. Я хочу, чтобы ты успокоился. Покажи мне все, Том. Отдайся мне полностью, я приму, я сберегу, только покажи мне наконец себя… Слова вырывались из ее рта сами, беспорядочные, не передающие и половины того, что ей хотелось бы ему сказать. Гермиона не думала и не хотела думать — просто говорила о том, чего хотела. Посмотреть на его молочные зубы, которые он наверняка еще маленьким прятал под своей подушкой в ожидании зубной феи. Потрогать его покрытые потом ладони. Испытать на себе весь его гнев и всю мягкость, на которую он способен. Ощутить кончики его пальцев на своих внутренностях, чтобы он засел в ней на уровне ДНК. Увидеть все его пристрастия. Взять мокрую мыльную губку и пройтись по каждой извилине на его мозгах, чтобы очистить их от грязи и болезней. Показать ему все свои любимые места, дать попробовать свою любимую еду. Покрыть все его тело отпечатками своих пальцев. Набить его отпечатки черными чернилами на своем лице. Подружиться с акулами, что плавали в его крови. Она хотела Тома Риддла, и не сказала ни слова лжи. — Не уходи, — снова повторил он, не в состоянии подавить очередное рыдание. И снова его пальцы в ее кудрях, снова он припадал к ее губам, как к целебному источнику. Одежда спадала с их тел, как слезинки спадали с ресниц, а они пили друг друга и поили друг друга, искали успокоения в объятиях. Гермиона плакала и отдавала все, что у нее было, ничего не прося взамен. Гладила его теплую, влажную от пота кожу, пока ее губы скользили по соленым щекам. Она лизала, всасывала, целовала и шептала о том, как он ей нужен. О том, что она не уйдет, останется с ним, пока он этого хочет. Том так и не вошел в нее. Гермиона сидела на его коленях и обнимала его всеми конечностями, они обнаженные, кожа к коже. Это не был акт похоти — это было разоружение. Они сняли всю броню с себя в попытках слиться друг с другом, в попытках согреться и показать — вот он я. Возьмешь меня вот таким? Гермиона не знала, как сложится их жизнь. Скоро они закончат Хогвартс, а перед ними целый мир и тысячи, тысячи разных путей. Какой из них выберет Том Риддл — неизвестно, и пусть она всегда спорила с ним и была против его философии, она также знала, что будет рядом, что бы он ни выбрал. Она — подушка безопасности. Она — необходимая ему амортизация. Возможно, ей удастся уговорить его уехать из Англии и обосноваться в Румынии, или в Дурмстранге, где его точно приняли бы преподавателем. Возможно, она сможет заманить его секретами в Невыразимцы. А может быть он согласится уехать с ней в Чехию или Испанию и жить в том маленьком домике, который она себе представляла на Астрономической Башне полгода назад. Гермиона ни в чем не могла быть уверенной, но все равно делала этот неосторожный шаг, чтобы угодить в торфяные топи по самое горло. Ей не выбраться и не спастись, и имя тем топям — Том Марволо Риддл.