Party boys don't get hurt

Вечеринка для избранных — это меньше людей и больше понтов. Диджей — самый модный, алкоголь — только элитный (действительно элитный, а не якобы, как тот же «Ред лейбл», который иные итэвонские бары по цене «Гленфарклас Фэмили» продают), гости — випы, звёзды и детки политиков-чеболей, плюс отборная «бутафория»: мальчики-трейни и начинающие модели, красивые и не заинтересованные болтать. Всё, чтобы богатые и знаменитые могли развлекаться, не думая о последствиях. Лучшего шанса переспать с секс-символом — да хотя бы с тем же Каем, он тут сегодня один и празднует расставание с Джекки, — у Минхо не будет. Здесь же половина топовых певцов-актёров-айдолов без пары, выбирай любого из — и вперёд, на штурм вершин... Вот только не тянет. И вообще что-то в последнее время веселиться не хочется: ни танцевать, ни снимать горячих парней. Такой простой, такой всегда доступный для красивого омеги способ забыться перестаёт работать. С каждым разом приходится пить всё больше и больше, а это путь в никуда. Впрочем, жизнь в принципе путь в никуда. И Минхо идёт в один из трёх маленьких, барных залов: без танцпола, но со столиками. И со стойкой, само собой — где бармен наливает сегодня бесплатно. Что ж… — Двойной виски, — говорит Минхо. Для него, ещё в университете на спор перепивавшего здоровых альф, это ни о чём. Так, небольшая доза улучшателя настроения. Вдруг поможет? И именно этих трёх унций ему не хватает для угара? А надраться он всегда успеет. Минхо пьёт залпом, не замечая, жжёт или нет. Привык он слишком к алкоголю, к любому, без разницы уже, дорогой коньяк или дешёвая гадость вроде «аутентичного» джина, лишь бы по мозгам дало посильней. Алкоголизм, кажется, так и начинается — когда становится плевать, что пить... А что ничуть не веселее — тоже, интересно, признак алкоголизма? Уже минут десять после третьего двойного виски прошло — а всё так же тошно. Видимо, придётся напиваться. И Минхо снова просит повторить. — Вам больше не надо, — кто-то перехватывает его руку. Ого! Это что за самоубийца тут у нас? Минхо, натянув свою самую сучью улыбку, поворачивает голову... Надо же! Этого парня Минхо знает. Заочно — по телевизору видел. Хан, певец и продюсер. Мальчишка, который на очередном сезоне «Дрим тим» не попал в проектную группу (причём очень обидно не попал, всего на одну строчку ниже «счастливой десятки» в итоговом рейтинге оказался) — и который всего через месяц после финала дебютировал сольно. С песней, которую пела вся Корея. А потом был второй сингл, тоже хит, пусть и не такой... общенародный. И о Хане сразу заговорили как о суперталантливом продюсере. И, кстати, не зря: те две песни, с которыми новая омежья группа «Старгейта» чарты порвала, написал как раз Хан. В общем, уникальная история успеха, где своё взял именно талант, а не внешность и грамотный маркетинг. Что не может не вызывать уважения. — Вам не кажется, что это не ваше дело? — мягко спрашивает Минхо. Кого другого он бы грубо послал, но Хан ему симпатичен. Милый всё-таки мальчик — и очень искренний. Что даже на постановочных шоу видно. К тому же пахнет мелиссой, а к этому аромату у Минхо с детства слабость. — Вы тут один, — говорит Хан. — Вам... лучше быть осторожней. — Вообще-то, я тут с другом. — Он ушёл. С... — Хан почему-то запинается, но всё же продолжает: — С Ким Хонджуном. Минхо хмыкает: неожиданно. Но хорошо — нормальный ведь альфа. И куда больше Сонхве подходит, чем зануда Минхён. — Понятно, — кивает Минхо. И снова пытается выпить свой двойной виски. И снова его останавливает Хан. — Слушайте, если вам хочется поиграть в защитника и спасителя, то там омежек-трейни полно, — Минхо указывает в сторону, где вроде бы находится танцпол. — А я о себе позабочусь. В последнем, судя по упрямо поджатым губам, Хан сильно сомневается. Давно о Минхо никто не беспокоился... Даже Сонхва — потому что знает: Минхо хрен обидишь. И секс в отключке и не пойми с кем травмой для него не станет. В первый, что ли, раз? — Ладно, — говорит Минхо, видя, что уходить Хан не собирается. — Тогда выпьете со мной? Чтобы проследить, что я напиваюсь не в сомнительной компании. — Вам просто хватит, — упрямо отвечает Хан. — О господи! — закатив глаза, фыркает Минхо. — Слушайте, не мешайте мне веселиться, а? У меня сегодня вечеринка со звёздами, в конце концов. — Вы не веселитесь. — А что я тогда делаю? — Просто напиваетесь. — Это и есть веселиться. — Нет, это... — Хан запинается на мгновение, словно подбирая слова. — У вас что-то случилось? — С чего вы взяли? — удивляется Минхо. Он сегодня не сидел в углу, а был звездой танцпола (ещё одна жалкая попытка поймать настроение, да) и даже флиртовал уже с кем-то (подваливал тут один, красивый, но ноунейм — и Минхо решил послать). Вроде бы все пункты «хорошо повеселиться» выполнены. — Просто вы... Вы именно что напиваетесь. Как будто что-то хотите... запить. И когда танцевали, будто бы... ну, что-то отчаянное было. Забавное наблюдение. У мальчика, похоже, неплохо с проницательностью. Хотя... У артистов-музыкантов часто очень высокая восприимчивость, и потому они хорошо чувствуют людей. Но «чувствуют» не равно «понимают»: мало что-то уловить в чужом настроении-поведении, надо ещё правильно это интерпретировать. С чем у артистов-музыкантов обычно трудности, да. — Вас кто-то бросил? Чего?! Хорошо, что Минхо не пьёт сейчас, а то бы точно захлебнулся. От смеха. Вот он, живой пример неправильный интерпретации. — Я что-то не то сказал? — спрашивает Хан растерянно, глядя на хохочущего Минхо. — Ну да, — отвечает он, всё ещё улыбаясь. — Просто романтика — совершенно не моя история. Так что с разбитым сердцем вы очень мимо. — А почему тогда вы пьёте? — Просто, — говорит Минхо. И начинает вполголоса петь: — Кип май глэсс фулл антил монин лайт, коз айм жаст холдин он фо зе найт... — Вам нравится эта песня? — почему-то оживляется Хан. — Наверное, — кивает Минхо. Когда-то она зацепила его строчкой «тусовщикам не бывает больно». Что смешно, это случилось лет через пять после выхода сингла. А когда «Чандели» взорвала интернет и звучала буквально на каждом углу, Минхо её мимо ушей пропустил: ну, играет везде какая-то песенка — ну и пусть играет, он такое не слушает. Минхо порой сильно тормозит, да. — Мне она тоже очень нравится! — Хан воодушевляется всё больше. — Она одна из самый классных, вот. А какие вам ещё песни нравятся? — Вы серьёзно сейчас со мной собираетесь разговаривать о музыке? — приподнимает бровь Минхо. Насмешливо, конечно же. — Ну... это нормальная тема для знакомства, — сразу же как-то сдувается Хан. — Нормальная, — фыркает Минхо презрительно. — А разве нет? — Она нормальная только для свиданий вслепую. Когда вы ни хера друг друга не знаете и вежливо пытаетесь хоть как-то начать общаться. — Ну... мы тоже друг друга не знаем и пытаемся начать общаться. — Вы мне только что в душу попробовали влезть со своим «у вас что-то случилось». Не получилось и решили зайти со стандартно-безобидных тем? — Н-нет, — растерянно говорит Хан. — Вы мне просто ответили, и я понял, что это не самая лучшая тема, и её лучше не обсуждать. — Это когда это я ответил? — удивляется Минхо. «Просто» этот мальчишка, что ли, за ответ посчитал? — Песня, — говорит Хан, поджимая губы и отводя взгляд. — Она ведь про вас, да? Надо же... Не так уж всё и безнадёжно у мальчика с проницательностью. — Если и про меня, то что? — Ну... Это ведь плохо. Он о самоубийстве думал, когда её писал. — Не бойтесь, я с моста прыгать не собираюсь, — хмыкает Минхо. — Но вам всё равно плохо. — Даже если так, то вам-то что? — Я бы хотел, чтобы у вас всё было хорошо. — У вас комплекс спасателя и вы пытаетесь спасти всех, кто в пределах досягаемости оказывается? — Нет, — вдруг смутившись, говорит Хан. — Я... Просто... Вы очень красивый. И танцуете тоже красиво. Минхо ухмыляется: надо же, как мило! Нечасто альфы, которым он понравился, начинают не с пошлых подкатов или выпендрёжа, а с заботы. Последний раз такое было... чёрт, как его звали, того парня на втором курсе? А, неважно уже. В общем, Хан — первый за очень и очень долгое время, кто себя повёл не как самовлюблённый придурок. Что заслуживает поощрения. — Пойдёмте прогуляемся? — предлагает Минхо. — Тут что-то душно, по-моему. ...Ночные прогулки никогда особо не нравились Минхо. Не вечерние, а действительно ночные, как сейчас (почти два часа всё же). Гулять хорошо, когда ты в любой миг можешь зайти в кофейню, посидеть там немного или взять капучино с десертом на вынос, и в магазинчик какой-нибудь заглянуть. А сейчас... Ну, бары, клубы, ночные рынки, круглосуточные забегаловки — но это не то. Они нужное настроение не создают. Ладно ещё, что есть вендинговые автоматы. Они прямо-таки спасение для двух шатающихся ночью по улицам придурков. Тут и кофе можно купить, и что-нибудь к нему закусить взять. Минхо выбрал маршмеллоу спиралькой, а Хан — орешки. Вот честно, Минхо едва сдержал улыбку: не зря его фанаты белкой прозвали — он и так-то на неё похож, а уж сейчас, когда бодро щёлкает фисташки... Да, Хан очень милый. И совсем такой же, как перед камерами. Даже там, на экране, он не играет, а просто живёт, не пытаясь соответствовать созданному пиарщиками образу. Это не может не подкупать. Такая открытая искренность — редкость, а уж в серпентарии под названием шоу-бизнес... И что самое весёлое, он, похоже, в артисты пошёл из-за музыки, а не из-за денег и славы — вон, уже двадцать минут говорит о песнях: как их писать, как под артистов подбирать, как тренды ловить (ну да, всё же хочется, чтобы тебя слушали, а не игнорировали)... И ни разу не похвастался, какой он крутой. За что ему отдельный плюс — выпендрёжников Минхо не любит. Чангюн в своё время получал именно за то, что строил из себя не пойми кого (а так-то он парень неплохой, нельзя не признать). — Ой, прости, — вдруг обрывает сам себя на полуслове Хан. — Я слишком увлёкся, со мной бывает такое, я когда увлекаюсь чем-нибудь... — Нет-нет, — прерывает его Минхо. — Мне интересно, правда. — И он даже не врёт. Да, вещи, о которых рассказывает Хан, в общем-то, скучные: технические подробности микширования, особенности лирики и композиции песен, отслеживание тенденций музыкального рынка (и ладно б что было про финансовые показатели, тут Минхо бы был в своей стихии, так ведь нет — просто определение «на слух», что сейчас популярно, а что нет), — но Хан умеет это в общем-то скучное подавать... пожалуй, просто и остроумно, так что получается забавно и понятно даже для такого дилетанта, как Минхо. — Да? — смущённо улыбается Хан. Минхо кивает: мол, даже не сомневайся, — и улыбка становится яркой и радостной: — Я так рад, что тебе понравилось! А то ты подумаешь, что я жуткий зануда... Нет, не зануда — но такой ребёнок... Впрочем, это даже мило. И Минхо качает головой: — Нет, что ты. Ты действительно хорошо рассказываешь, я даже всё понимаю, хотя в музыке я полный ноль. Так что я бы ещё послушал. Ох, кажется, он это зря... Хан краснеет, будто девственник перед голой шлюхой. А комплимент-то крайне невинный был. И, кстати, заслуженный. — Я... Спасибо, — говорит Хан, явно стараясь говорить уверенно (не получается, да). — Но давай лучше о тебе, ладно? Ты очень красиво танцуешь. Ты ведь где-то стажировался, да? — Нет, — улыбается Минхо, качая головой. — Я просто занимался в школе в студии около дома, а потом в клубе в университете. А карьеру знаменитости я никогда не рассматривал. — Родители были против? — Нет. Я сам не хотел. Я собирался стать успешным, а не выброшенным на обочину жизни мальчишкой, который потратил слишком времени и сил на несбыточную мечту. — Но... почему? — растерянно спрашивает Хан. — Ты очень красивый, и танцуешь классно, у тебя все шансы были. Минхо смеётся. Это так наивно, что даже мило. — Я рос в квартале погребённых под осколками мечты, — говорит Минхо, отсмеявшись. — В барах много несостоявшихся айдолов работает. Поверь, там такие красавчики есть, что я вообще рядом не стоял, хотя они старше лет на десять-двадцать. И талантливых тоже много. А становиться хостом я не хотел. — Но... ведь если у них не получилось, не значит, что у тебя бы ничего не вышло. Надо верить в себя. — Я и верил. Я прилежно учился и смог поступить в Корё на грант. Это более надёжный вариант будущего, чем пытаться стать айдолом или актёром. Хан молчит и так смотрит на него... вот не с жалостью, а с какой-то запредельной нежностью. И это... пробирает. Минхо невольно ёжится от колючей дрожи, прошедшей по спине. И от внезапного ощущения собственного одиночества — не сейчас, по жизни. — Ты поэтому пьёшь, да? Из-за разочарования в мечте? — Не только, — отвечает Минхо честно. Почему-то это кажется сейчас правильным. — Мне пришлось и ещё кое в чём разочароваться. Хан вдруг делает шаг вперёд и обхватывает ладонями его лицо. — Они все не стоят даже твоего мизинца, — говорит он запальчиво и со странной хрипотцой. — Все те, кто с тобой так поступил. Ты самый лучший и самый красивый. У тебя всё всегда получится, слышишь? И тебя будут любить больше жизни, только такого ты и заслуживаешь... И эти слова отзываются в груди почти забытым чувством. И запах, свежий, мягко-мятный и -лимонный, становится сильнее. Совсем как листья мелиссы, когда их мнёшь пальцами... Минхо всегда так делал, когда с папой ездил на то озеро, на их место, там много мелиссы росло... Минхо вдруг захотелось стать слабым и маленьким, заплакать — и отдаться. Позволить взять себя — во всех смыслах. Разрешить чужим губам утешить себя, а рукам — спрятать в объятьях. Этот мальчик ведь хотел, чтобы Минхо было хорошо? Так пусть делает, а не только говорит. Потому Минхо и отвечает на поцелуй. Сначала осторожный и робкий, а потом — нежный и страстный. От настойчивой мягкости губ по телу разливается тепло и пьянящая лёгкость. Отступает тошнотворно-тоскливое нечто, которое тащилось за ним с вечеринки. Минхо кладёт ладони на плечи Хану и прижимается ближе. И начинает целовать более игриво: чуть прикусить, дразня, сделать вид, что собираешься отстраниться... И Хан, рыкнув, смыкает руки на его спине, почти что сдавливает в объятьях... И вдруг отшатывается. Резко, будто обжёгся. — Прости. — Хан мотает головой, словно избавляясь от наваждения. — Я... не знаю, что на меня нашло... — Нет, — говорит Минхо и делает шаг вперёд, снова кладёт ладони ему на плечи. — Не надо. Я тоже хочу этого. — И добавляет для убедительности: — Пожалуйста. Мне это нужно сейчас. Запрещённый приём. Когда тебя просит омега, глядя на тебя глазами брошенного котёнка, — отказать невозможно. Иначе какой ты альфа? И Хан попадается на крючок. Снова обнимает его за пояс, пусть и некрепко, отвечает на поцелуй. А что осторожно и несмело — не беда, Минхо это потом исправит. Уж чего-чего, а альф заводить он умеет... — Нет, постой, — снова пытается отстраниться Хан. Минхо, конечно же, не отпускает — предусмотрительно в футболку вцепился. — Я... — и замолкает, словно не знает, что сказать. — Что? — спрашивает Минхо, пользуясь паузой. — Я не хочу быть для тебя таким, как они все. Господи, какой романтический пафос... Будто в дораме. Хотя Хану идёт, нельзя не признать. Его слова не кажутся слащаво-фальшивыми, точно реплики сериальных Ромео, а потому Минхо, прижимаясь, шепчет: — Ты уже не такой, как они все. Ты самый-самый лучший для меня. Ты даже не представляешь, насколько особенный. Сработало. Именно Хан в этот раз тянется губами к его губам, целует первым. И снова обнимает крепко, но не до боли, не так, будто раздавить хочет — только удержать и защитить. Хорошо... Пять минут — подождать такси, ещё десять — чтобы доехать. Это немного, когда желание — скорее нежность, чем страсть. Минхо наслаждается лаской Хана, чуткой мягкостью его рук и губ. И его невинностью — ведь даже не попробовал под футболку залезть, пока они в такси ехали, и ни разу ни задницы, ни паха не коснулся. Совсем неиспорченный мальчик. И это здорово. Сейчас хочется не только нежности, но и восхищения, и трепета чужого тела под ладонями, и чуточку робкой мягкости, какая бывает у не слишком опытных альф. Потому что так можно почувствовать себя особенным, по-настоящему желанным, а не просто очередным омегой, подцепленным на вечеринке. Да, ненадолго — максимум до утра — но Минхо больше и не надо. Он взрослый мальчик и давно привык смеяться над сказками про любовь с одного раза и морщиться: романтика? это не про меня, — так что утром он первый соврёт «созвонимся», чтобы исчезнуть из жизни случайного альфы навсегда. А пока Минхо будет упиваться чужим восторгом — и даже позволит себе немножечко поверить: да, я нужен и любим. От поцелуев Хана кружится голова, и в животе какой-то радостный трепет — те самые бабочки, видать. И внизу уже тянет, сладко так, почти незнакомо — совсем не похоже на его обычный зуд желания, раздражающе-болезненный. Надо же... Минхо закрывает глаза, наслаждаясь лёгкими касаниями губ, что невесомо-приятно щекочут у горла. И от этого дрожь по коже идёт, вниз, и внутри начинает ныть сильнее. Нет, просто принимать чужую ласку Минхо всё-таки мало. Потом полежит, словно кошка, подставляясь под чужие ладони, а пока сыграет по своим правилам. Хан, похоже, до утра может невинно целоваться, даже не пытаясь раздеться и раздеть, — но Минхо это точно не устроит. И он, сев на кровати и оседлав бёдра Хана, снимает с себя футболку. Медленно и эффектно, как он умеет. Чтобы оценили, да. Во взгляде Хана столько восторга, столько искреннего, почти детского обожания, что оно, кажется, оседает бархатистым теплом на коже. Минхо не может удержаться и легко ведёт пальцами по своему плечу, груди, животу — да, дразнит, упиваясь огнём, что разгорается в глазах Хана. А потом берёт его ладони и кладёт себе на пояс. Безмолвное: прикоснись ко мне, не бойся. Ладони Хана скользят мягко и ласково, с почти благоговейным трепетом, что отзывается странным теплом внутри. Хочется и дальше греться в его восхищении, впитывая всем существом его нежность, — но секса хочется тоже. Поэтому Минхо тянет футболку Хана вверх, заставляя снять. Надо же, какое тело... Хан только кажется слишком худым и хрупким в своих мешковатых толстовках и огромных футболках с рукавами почти до локтя, а у него и бицепсы есть, и пресс. Не как у бодибилдеров, конечно, но Минхо даже больше нравится, когда тело спортивное, но не перекачанное. Поэтому да, Хан в его вкусе. Что только раззадоривает, и Минхо наклоняется, целуя в губы, а потом «сползает» вниз, целуя уже грудь, потом живот... А после расстёгивает ширинку и приспускает джинсы с трусами, касается губами головки уже стоящего члена, потом берёт в рот, неглубоко, начинает ласкать языком. И усмехается про себя: Хан смотрит на него, словно хороший мальчик, которому первый раз порно показывают — жадно, но растерянно, и будто стесняясь, что ему это нравится. И правда невинный... Что ж, решает Минхо, не стоит смущать его ещё больше — неловкость обычно портит секс — и снова целует его в губы, снимая с себя штаны. Нет, больше никаких игр и откровенных дразнилок — они лишние сейчас. Только нежность, немного неумелая, но такая всепоглощающая. Минхо мягко, даже осторожно направляет член Хана в себя, а потом устраивается сверху. И нет, не начинает скакать активно, изображая ковбоя на родео — неспешно и плавно двигается. Опустив взгляд — чтобы Хан мог, не стесняясь, любоваться им. А потом... Скоро Хан опрокидывает его, оказывается сверху — альфьи инстинкты берут своё. И сам начинает двигаться, быстро и как-то рвано. Не слишком опытный, да — зато страстный. А ещё выносливый и неожиданно сильный: толчки мощные, и на руки припадает легко, без видимых усилий, не то что офисные парни с гиподинамией, и не задыхается совсем. Минхо закрывает глаза и, откинув голову, стонет. Отпуская себя, позволяя себе раствориться в ощущениях: запах мелиссы, от которого кружится голова, твёрдость мышц под ладонями, член внутри, узел на котором всё больше, и оттого удовольствие с каждым толчком только нарастает, и становится слишком, нестерпимо хорошо... И вдруг — темнота перед глазами и ощущения полёта в никуда. И наслаждение, запредельное, что будто бы на мгновение уничтожило его — Минхо даже не сразу вспоминает, как дышать. И правда — маленькая смерть. Блаженное небытие, которое медленно отступает, оставляя после себя оглушительный грохот пульса в ушах. И слабость, что мягким теплом растеклась по телу. И какое-то ленивое умиротворение, когда хочется просто лежать и не думать ни о чём... Что, в общем-то, Минхо и делает. Он, когда Хан переворчаивает их снова, удобно устраивается сверху, прикрыв глаза, и нежится в его объятьях. Точно кот, да. Пальцы Хана скользят по его спине, легко, словно пёрышком ведёт. Отчего Минхо почему-то... тепло. Он и не помнит, когда в последний раз чувствовал мягкую радость в груди. Будто и в самом деле его любят, и он готов любить в ответ. Остаться здесь не только до утра, готовить завтраки и ужины, встречать с работы, болтать о пустяках за чашкой кофе... Позволить этому альфе стать частью своей жизни, пробраться в сердце и поселиться там навсегда... Господи, чушь какая. Совсем от оргазма мозги размякли. Но нельзя не признать: с Ханом действительно хорошо. Потому, даже когда сцепка закончилась, Минхо и не спешит вставать и врать «прости, детка, домой надо, проект доделывать, пришлось на выходные домой брать», — успеет ещё. А пока можно полежать, наслаждаясь чужой нежностью. Тем более что завтра у него совершенно свободный — и пустой — день... — Кушать хочешь? Это прозвучало так неожиданно и мило, что Минхо невольно улыбается. И, подняв голову и глядя на Хана, отвечает: — Хочу. Только сначала в душ надо. — Пойдём... В душе, конечно же, они целуются, медленно так, даже лениво. А после Хан вытирает его, отчего Минхо становится смешно — вот как ребёнка, ей-богу! — но он, пару раз фыркнув, тоже вытирает Хана в ответ. В конце концов, это чертовски мило. Потом Хан делает кофе (ну а что? уже утро, почти четыре часа) и тосты. Снова рассказывая о музыке, и снова интересно, да. А когда кофе уже допит, они опять целуются. И Минхо из озорства залезает ему под халат, начинает гладить пока ещё мягкий член... — Ты всегда так смущаешься? — Да, удержаться было невозможно. Этому большому ребёнку всё-таки через месяц двадцать два исполнится. Обычно в его возрасте альфы даже если чего-то и стесняются, тщательно это скрывают и строят из себя прожжённых циников. А Хан прямо невинная ромашка... И ладно бы был страшненький задрот, так ведь нет, вполне симпатичный парень. Ну да, невысокий, и черты слишком мягкие для альфы, и не качок — и что? Многие омеги на это даже внимания не обратят. К тому же Хан, как ни крути, знаменитость, а им недостатки внешности (тем более мнимые) легко прощают. — Я... ну, просто не привык к такому... — Хану явно очень, очень хочется провалиться под пол. — Только не говори, что ты девственник! — Нет... я... — О, даже покраснел немного. — Просто я... ну, серьёзно к этому всему отношусь... — У тебя омеги-то были? — спрашивает Минхо с подозрением. — Были. Просто... Ну... Похоже, его «просто ну» давали только под одеялом и при выключенном свете. Бедный парень. — Я их хорошо знал... — продолжает Хан. — Ну, когда... — Я что, первый кого ты снял на вечеринке? — Ну, просто ты очень красивый был... Приятно хоть у кого-то хоть в чём-то быть первым! — Ладно, — отсмеявшись, говорит Минхо. — Будем тебя развращать. — Но... — Хан подобрался, словно хочет метнуться в ванную и запереться там. — Ну уж нет! — Минхо вцепляется в его халат. — Раз уж я у тебя такой первый, надо двигаться дальше в правильном направлении! — В к-каком? — аж заикается Хан. — Ну... На этот раз его смущение Минхо не остановит. Он распахивает его халат и опускается на колени. И легко целует пока ещё полумягкий член. Который тут же твердеет. А значит, можно переходить к более активным ласкам. И начать с головки, размять её губами, провести языком по складке кожи под ней... И тут же слышит протяжное «а-а-а». Ну да, на альф мастерский отсос всегда действует, особенно на впечатлительных (то есть не особо опытных, да). Стесняйся не стесняйся, а всё равно не сдержишься. И это только начало. Минхо ведёт кольцом ладони по стволу, вверх-вниз, вверх-вниз. С нажимом на точки можно не заморачиваться, узла всё равно не будет — сцепка всего час назад была, и ни течки, ни гона нету. Упрощает задачу, да. А потом Минхо берёт в рот глубже. Не до конца, конечно, — не любитель он глубокой глотки, что уж там, — но до половины-то точно. И сжимает губы посильнее, тугой такой буковкой О, и уже так вверх-вниз, вверх-вниз... Всхлип, а потом, спустя секунды две — стон. И запах более терпким стал, с таким... тяжеловато-влажным оттенком — не спутаешь, Минхо эти нотки уже чувствовал сегодня (угу, когда трахался). Значит, он все правильно делает. Но всё-таки, чтобы убедиться, он на секунду прерывается и смотрит на Хана... У него лицо, словно у мальчишки, которому самый настоящий Санта-Клаус плейстейшен подарил, — чистый, детский восторг от случившегося чуда. Будто Минхо не отсасывает на кухне, а отвечает беззаветно влюблённому идиоту «да» на предложение руки и сердца. И это как холодный душ. Заигрался ты, Минхо. Ладно, секс сексом — а сейчас-то что лезешь? Забыться тебе дали (оргазм вот и правда маленькой смертью показался), настроение подняли (вон как завёлся со своими хиханьками и хаханьками над чужой неиспорченностью) — а тебе ещё и развлечься надо за чужой счёт. Мальчик-то ведь хороший, искренний — и наверняка очень чувствительный. И совсем не заслужил, чтобы с ним игрались вот так. Минхо снова становится тошно. И правда, зачем он вообще к Хану полез? Надо было остановиться на прогулке, обернуть в шутку тот внезапный поцелуй... Впрочем, ладно, что уж теперь. Остаётся только дососать со всем старанием и побыть милым зайкой остаток ночи (вернее, уже утра). Пусть у Хана останутся всё-таки приятные воспоминания об их случайном знакомстве. Что Минхо и делает. Напрасно пытаясь не чувствовать себя последней сволочью из-за безграничного обожания в глазах Хана. …Почти через три часа, как только Хан засыпает, Минхо одевается и тихо уходит. Не оставляя записки. И сразу же кидает номер Хана в ЧС и блокирует везде, где только можно. Всё-таки отношения не для него. Тем более с такими хорошими мальчиками. Пусть найдёт себе кого-нибудь нормального и будет счастлив. А Минхо... ну, он не пропадёт, да.