возьми моё сердце в ладони

***

Рассеянно прохаживаясь между торговыми рядами, Игорь ловил на себе заинтересованные взгляды городских омег. Среди них были красивые и не очень, разного сословия и разного возраста, но более всего на него заглядывались незамужние, молодые. Смущенно отводили взгляд, если Игорь глядел в ответ, опускали лукавые глаза, преувеличенно-внимательно разглядывая прилавок и прикладывая к лицу то один, то другой нарядный платок. Игорю льстили эти взгляды, но сердца его они не трогали. Сердце его давно уж занято было. Сегодня на ярмарке толпилось ещё больше народа, чем обычно. Заморские купцы зазывали к своим привозным столам, где пестрили тканым разноцветным полотном товары: от специй до украшений. — Покупайте ковры! — громко басил стоявший у прилавка смуглый мужчина средних лет. Но Игорю ковры не были интересны. Он хотел купить подарок для своего любимого мужа, а еще сластей или заморских плодов, а то Серёжа совсем исхудал, бедный. Он очень мало ел, целыми днями бледный, обессилевший затворничал в своей горнице — так ведь и заболеть недалеко, чего Игорь вовсе для него не желал. Вокруг шумела ярмарка. Нарядные горожане толкались у турецких ковров, хвалили византийские бусы, приценивались к расписным горшочкам из Валахии и золотым браслетам из Крымского ханства, торговались за неспелые смоковницы, зелёные ещё и каменно-твёрдые, за которые не соглашались снижать цену. Гул голосов Игорю никак не мешал, он шарил взглядом по прилавкам, прикидывая, что ему нужно взять. Страх, что возвращение Олега разрушит их с Серёжей устоявшуюся счастливую жизнь, медленно отпускал его. Олег не пришел за своим ненаглядным ни на следующий день после того, как застал их в постели, ни на второй, ни на третий день. Игорю нравилось думать, что Волков с горя напился и замерз где-то в канаве, но мысль эта была злая и подлая, она заставляла Игоря чувствовать не только облегчение, но и стыд. Сперва он хотел нанять лихих людей, что решили бы проблему с вернувшимся татарчонком раз и навсегда: в тот же день вызвал к себе поверенного, подготовил мешочек золотых монет — эта шайка работала только после оплаты заказа. Передумал в последний момент, ужаснулся, ощутив себя без малого убийцей, вспомнил всю их с Олегом десятилетнюю дружбу. Два дня сидел в тереме, как на иголках, Серёжу от себя не отпускал, брал его нежнее и ласковее, чем когда-либо, словом и делом показывая свою любовь. Сегодня с утра страх разжал когти на его горле, дышать стало легче, и Игорь отправился прогуляться. Персидские яблоки* он сложил в мешковину, новое узорчатое очелье — шитое шелковыми красными нитями, сплетающимися в алые ягоды рябины — в карман. Красивых колец он в этот раз не нашел, серёг тоже, а возвращаться с ярмарки без хорошего подарка не хотелось. Диковинные фрукты Игорю выбрала улыбчивая торговка, узнавшая в нем княжеского племянника. Отложила самые ароматные, спелые, но не слишком мягкие, каких и на прилавке не было: видать, собрала для себя, но поняла, кто перед ней, и передумала, продала Игорю самое лучшее. Темными смеющимися глазами она напомнила ему Юлю, но в Юле никогда не было той услужливости и почтительной угодливости, характерной для простолюдинов, с которыми Игорь общался. По Юле он не скучал, а вот она последнее время зачастила в терем: Игорь несколько раз видел ее с Серёжей в саду и малом зале для приемов. Ревновать омегу к девушке было бессмысленно, но Игорь все равно злился, видя их вместе: как они замолкали, когда он подходил, как неопределимые издалека эмоции застывали на их лицах, точно маски. Они говорили о чем-то, о чем Игорю знать было не положено, и это злило его до крайности. Он еще раз перебрал подарки, чувствуя, что чего-то не хватало. Вот очелье, жесткое от обилия вышивки, красное, как свежая кровь. Персидские яблоки, бархатные снаружи, покрытые чуть колющей губы щетиной, и очень сочные и сладкие внутри, они должны были хотя бы прийтись Серёже по вкусу. Тешить себя надеждой, что дорогие подарки вернут Серёжино расположение, Игорь прекратил уже давно. Когда Игорь уже направлялся к выходу, взгляд его зацепился за птицелова. Торговля у него шла не очень хорошо: в одной клетке ютилась дюжина разных птиц: крупные холеные соколы и кречеты для охоты и маленькие певчие — дрозды, жаворонки, зяблики, мухоловки и пеночки. Среди серых и коричневых перьев Игорь заметил пятнышко ярко-рыжего цвета, и ноги сами понесли его к птицелову. Серёжа с детства любил животных, в особенности птиц. Он не давал друзьям на них охотиться, стрелы с луками прятал, даже на Олега своего любимого обижался за диких уток и куропаток. — Это горихвостка, милсдарь, — поклонился торговец со шрамом на лице, узнав его. — Певчая, редкая очень. Их трудно поймать, они очень осторожные, тяжко привыкают к неволе. Но если вы ее приручите, господин хороший, она вам станет настоящей отрадой. Поёт уж очень сладко, видом своим радует. Горло его сжалось; Игорь расплатился за птицу, не глядя, дал больше, чем просил птицелов. Ее ярко-рыжее брюшко и хвостик напомнили ему о цвете Серёжиных волос. Спинка у птицы была темно-серая, с небольшой белой полосой на крыльях и голове. Лишних клеток у птицелова не было, поэтому Игорь попросил привязать к лапке горихвостки шелковый шнурок, чтобы она не улетела, а когда птичка принялась рассерженно клеваться, осторожно завернул ее в платок. Он читал, что птицы, оказавшись в темноте, засыпают, и она и вправду затихла, повозившись и недовольно чирикнув на него. Кулек с горихвосткой он сложил за пазуху, стараясь не помять и не прижать ненароком хрупкое существо, сразу же поспешил домой. Уж Серёжа сумеет ее приручить, а сладкое пение горихвостки развеселит и излечит от тоски его омегу. Улица, другая, поворот, откуда уже виден был княжеский терем с расписными стенами и крыльцом с резными перилами. Чем ближе он подходил к дому, тем сильнее хотелось увидеть Серёжу. От очелья привередливый омега может нос воротить, но птичка его точно порадует, и персидские яблоки должны понравиться. Караульные смолкли, когда он подошел ближе, отдали честь, не сумев спрятать странных ухмылок. Игорь нахмурил брови, безмолвно требуя объяснений подобной веселости, но они только расступились, пропуская его внутрь, отвели глаза. Игорь сразу же поднялся к Серёже, но его спальня пустовала, а стражники у дверей его покоев коротали время за игрой в кости. — Где мой супруг? — возмущенно шикнул на них Игорь. — Вы чего тут прохлаждаетесь, я разве не приказывал вам повсюду следовать за ним?! Где Славка с Костиком? — Ваш супруг утром изъявил желание помолиться, — лениво объяснил один из его стрельцов, не отводя глаз от игральных костей — чтоб соперник не мухлевал. — Ну, и где он теперь? Нельзя же молиться до обеда! — У его милостей князя с княгиней, — встрял его напарник с непроницаемым лицом, — ты сам сходи, ваш-милость, разберись, что там за чертовщина происходит, заодно и узнаешь, где Костя со Славкой. Тон, которым стражник обращался к своему воеводе, Игорю не понравился, но выдумывать наказания зарвавшемуся стрельцу времени не было. Он чувствовал себя странно: словно бы в глубоком детстве, скатываясь с ледяной горки, он видел перед собой дерево и не мог остановиться перед столкновением. Игорь поспешил к дяде, намертво зажав в непослушных руках мешок персидских яблок. В главной зале не было стражи, не было слуг. Только три силуэта: сам князь с супругой в высоких креслах, а перед ними на лавке — еще кто-то. Игорь проморгался, прогоняя накатившую тошноту. В полумраке различались две склоненные головы, два человека, находящиеся почти до неприличия близко. Одна из голов была солнечно-рыжей. — Дядя, что здесь…? Я не понимаю, я за гостинцами вышел, Серёжу порадовать, что у вас тут происходит? Сидящий почти что на коленях у Олега Серёжа дернулся, обернулся на Игоря, поджав губы. Взгляд Олега, которым он наградил вошедшего, не обещал Игорю ничего хорошего. — Это я у тебя хотел спросить, Игорёк, — голос у князя был тяжелым, уставшим, — неужели так можно? Не отпирайся, не позорь меня и себя. Мне всё уже поведали, всю неприглядную правду открыли. В голове у Игоря вдруг сделалось восхитительно-пусто, как в колоколе. До звона в ушах, до темноты перед глазами — легко так, звонко и обидно — ну почему же именно сейчас, когда он почти завоевал сердце своего неприступного мужа? Еще несколько месяцев, и Серёжа бы и не вспомнил своего татарчонка, смирил бы гордыню, оставил упрямство и был бы ласков с мужем и приветлив. — И кому ты веришь? Моему сопернику? Игорь не задумывался над тем, что говорит. Слова лились, как вода сквозь мельничные жернова, пустая голова звенела. Пока он говорит — правда на его стороне. — Дядя, послушай! Он пойдёт на всё, чтобы отнять у меня мужа, его, безбожника, даже священство церковного брака не остановит! — Прекрати, — прохрипел Олег, с трудом удерживаясь на месте. — Ты знаешь, что сделал. Имей в себе достаточно смелости, чтобы признать это! — Я не понимаю, о чем ты говоришь. Мне жаль, дружище, но когда нам пришли вести о твоей гибели, Серёжа сам просился за меня, говорил, с его репутацией на богатого знатного мужа ему рассчитывать не приходится, говорил, что боится одиночества, а я всегда его любил, и был только счастлив стать ему опорой в столь тяжелое время. Серёжа, укрытый в объятиях Олега, точно в коконе, стал совсем белый. Зажмурился, стиснул пальцы, впившись в одежду Волкова. Губы его задрожали, беззвучно зашевелились. — Отвечай прямо, Игорь, — приказал помрачневший князь Фёдор, — Ты силой женил Серёжу на себе, принуждал его возлечь с тобой, изводил, избивал и угрожал. Моего подопечного. Твоего друга, черт тебя возьми! — Это ложь, — Игорь от возмущения взмахнул руками и выронил мешок. Несколько персидских яблок выкатились из него, румяные и яркие на темной древесине. — Дядя, ты же знаешь, я бы пальцем никого не тронул, я люблю Серёжу, и у нас всё было хорошо, он привык ко мне. Князь Фёдор бросил взгляд на Разумовского. Тот мелко дрожал, прикрыв заплаканные глаза, мертвой хваткой вцепившись в Олега, чей чёрный яростный взгляд прожигал в княжеском племяннике дыру. Игорь выдохнул, стараясь держать себя в руках. Что за представление решил разыграть Серёжа, он не знал, но и злиться не мог. Не только из-за присутствия князя, но и просто потому, что он любил своего мужа. Ведь и Серёжа уже стал потихоньку отвечать ему взаимностью, между ними всё было так хрупко, но невыносимо сладко, пока чертов Олег не вернулся. Игорь сглотнул, подбирая слова. Он не ожидал, что конец всех его чаяний, до этого лишь маячивший на краю разума досадливой тучкой на горизонте, наступит так скоро, прольется на него бушующим потоком с неба. — Не дури мне голову, Игорь, — князь покрутил усы, переводя взгляд с замершего Серёжи к племяннику. — Какая уж тут любовь, если супруг смотреть на тебя без страха не может? Княгиня Елена поднялась со своего места, не глядя на Игоря, направилась к выходу. — Это всё — ложь, — медленно проговорил Игорь, переводя растерянный взгляд от дяди к Серёже. — Я не знаю, зачем они всё это разыгрывают, я люблю Серёжу, и это взаимно, так всегда было. Помнишь, дядя, я с лихорадкой лежал, в ту зиму, когда у Серёжи первая течка пришла и мне за него пришлось на ярмарке подраться с пьяной челядью? Помнишь? Я когда очнулся от горячки, Серёжа был со мной, ухаживал за мной, и я сразу понял — он тоже меня любит, но признаться стесняется. — Какой же бред, — неверяще выдохнул Олег, тряся головой. Его отросшие волосы и борода прибавляли ему возраста, но не разумности. Игорь путался в себе: он был рад, что его старинный друг жив, но ненавидел его за то, что он вернулся. Отчего не мог он остаться там, найти себе черноокого молодого омегу с богатым приданным, зачем вернулся и всё им испортил? — В тебе даже и капли смелости нет, паршивец! — зарычал Олег, — Причинил зло — будь честен, скажи: не сдержался, воспользовался чужим доверием и слабостью, думал, что никто не узнает. И вы не лучше! — он обвинительно указал на князя. — А что? Пороть меня будете за дерзкие речи? Вы знаете, что я прав. Серёжа был под вашей защитой, верил вам, как батюшке родному! Серёжа покачал головой, тронул Олега за предплечье, и тот сразу стих, приобнял омегу, хмурый и рассерженный. — Конечно, ты прав, — князь Фёдор задумчиво покрутил усы, и в его взгляде Игорь заметил искреннее раскаяние и печаль, состарившие его разом лет на десять. — Мы должны были знать, должны были почувствовать обман. Наша любовь к племяннику застила нам глаза, Олег, и я обещаю сделать всё, чтобы это искупить. — Ты… — выдавил опешивший Игорь, — ты не можешь так поступить! Я — твоя родная кровь, а ты мне не веришь? Я тебе докажу! Он бросился к Серёже, но путь ему преградил вскочивший Олег: мрачная плечистая скала, которую не обойти и не пробить. — Только дай мне повод, — рыкнул он, разминая кулаки, — ты не представляешь, как сильно я хочу тебя придушить тут же, на месте. — Скажи им, что ты любишь меня! — Игорь чуть склонился, чтобы разглядеть из-за спины Олега своего мужа. — Серёжа, скажи им! Я знаю, что ты меня любишь, ты говорил со мной так ласково, пах так вкусно, касался — будто бы я чего-то стою в этой жизни, пожалуйста! Черт, Игорь был готов рухнуть на колени, лишь бы Серёжа подтвердил его слова, и только осознание, что на коленях он будет и перед Олегом тоже, остановило его от этого шага. — Скажи, — попросил он тихо. — Всё это безумие закончится, только скажи им правду, ты же знаешь, как я тебя люблю. Всегда любил и буду любить, ты мне один и на всю жизнь предназначен. Но Серёжа молчал. Бледный, словно призрак, цепляющийся за рукав Олега, глядящий на Игоря своими пронзительными, невозможными глазами, он молчал. Игорь утопал в этой синеве, захлебывался, бесконечно вспоминая дни и ночи, проведенные вместе. Как он поцеловал его в первый раз, и его губы были вкусными, как вкусна бывает вода, когда сухое горло сводит от жажды. Как восхитительно-правильно чувствовалось его нежное, тёплое тело в руках, как на его красоту отзывалось всё Игорево существо, как сводило нутро от переполнявших его чувств. — Скажи им, голубка моя, скажи правду. Как я тебя холил, лелеял, как пылинки с тебя сдувал, — Игорь потянулся к мужу, но Олег грубо оттолкнул его. Серёжа выглядел так, будто вот-вот потеряет сознание или расстанется с завтраком, дыхание рвалось со свистом, слишком прерывистое и легкое. Он задыхался. — Не тронь его, — предупредил Олег, когда княжеский племянник протянул к Серёже руки. — Я всё ещё его муж, и я беспокоюсь, — Игорь говорил очень мягко, как мог ласково — пускай дядя видит, кто на самом деле честен с ним, а кто выдумывает небылицы. Запоздавшая мысль, что Игорь не безгрешен — он брал Серёжу силой и отправил Олега на верную смерть — не задержалась в голове Игоря надолго. Людям свойственно ошибаться, а любовь, как и война, всё спишет. — Прочь, ты уже достаточно набеспокоился! — Олег с силой толкнул его, заставляя отстраниться от Серёжи, чтобы не потерять равновесие. — Если бы я не вернулся, что бы с ним стало? Ты не хочешь видеть ничего, кроме своих убеждений, ты всегда таким был. Люди для тебя — либо средство, либо преграда, ты не способен любить! Игорь даже не дёрнулся. Если бы не князь Фёдор, он бросился бы на Олега и в бою доказал, что способен любить так же, как все; но он понимал, как нехорошо падать в глазах дяди — единственного, кто мог прекратить это безумие. Игорь оторопел от осознания того, что его не пускали к Серёже. К его мужу! В его доме! Какой-то возомнивший о себе невесть что вояка посмел отталкивать его от Серёжи! Когда Серёже плохо и страшно! — Отойди, Игорь, — попросила вернувшаяся княгиня холодным тоном. — Ты же видишь, что пугаешь его. Нехотя, Игорь отступил. Елена передала Олегу кувшин с водой, присела рядом с окаменевшим Серёжей. Смочив пальцы в воде, побрызгала ему лицо, после дала напиться. — Всё позади, вот, выпей еще. Тебе нужно успокоиться, дитя. Разгоряченный и злой, словно породистый конь после скачки, Олег сел обратно на лавку, обнял Серёжу, зажал между собой и княгиней. Не сразу, но к омеге вернулась жизнь: щёки утратили мертвенную бледность, руки перестали трястись. Он оперся плечом об Олега, повернул голову к расстегнутому воротнику Волкова, задышал жадно и облегченно. Полынь и тысячелистник, будь они неладны. Игорь никогда не мог понять, чем его запах чабреца был хуже, чем Олегов. И там горьковатая трава, и там, так нет же, от Игоревого запаха Серёжа вечно отмахивался, морщил свой лисий носик. — Спасибо, — Олег благодарно кивнул княгине Елене. — Вы с супругом даете нам надежду, что нас есть, кому защитить, а это значит — наша любовь не обречена. Ещё не поздно всё исправить, венчание было ошибкой, подлым сговором, прихотью Игоря, не иначе. Теперь вы знаете правду, и мы можем развенчать их. Но князь покачал головой. — Нет, не можем. Мне жаль, Олег, но в нашей вере не существует такой вещи, как «развенчание», это на всю жизнь. — Нет! — вырвалось у Олега, а Игорь весь обратился в слух. — Но это так. Моей власти не хватит, чтобы нарушать законы Божьи и людские. Можно попробовать выпросить в столице позволение на повторный церковный брак, но это непросто. Вдовцу они бы позволили, особенно после моего ходатайства, но при живом супруге придется доказывать… Как там было? — князь Фёдор задумался, пощелкал пальцами. — А, вот: либо половое бессилие, либо прелюбодеяние супруга. — Не докажете! — ликующе вскрикнул Игорь. — Я одному Серёже верен был, и мыслями, и телом перед ним чист, а уж сколько раз мы делили ложе — не перечесть. Вам ни за что не удастся это оспорить! — Оставь их в покое, я прошу тебя, — князь Фёдор сжал челюсти, прикрыл глаза, словно от нахлынувшей мигрени. — То, что ты имеешь еще какие-то права на Серёжу — досадная ошибка. То, что мы не можем расторгнуть ваш брак — несправедливо и нечестно. Но не думай, что я позволю всему остаться, как есть. Твоё время беззакония закончилось. Игорь смотрел на дядю, ошарашенный его словами. Перед глазами вставали воспоминания, где они с Серёжей нежились в постели, как ему было хорошо с ним. И от этого нужно отказаться? Кусочки складывались в общую картину, полную любви и заботы. Игорь силился вспомнить другие радостные моменты, но с удивлением понял, что их не было: после свадьбы они с Серёжей не гуляли в саду и на ярмарке, не танцевали на пирах, не катались на лошадях по окрестным цветущим лугам. Всё это было раньше — в те годы, когда Игорь любил его издалека, неистово ревновал к Олегу и мечтал обладать Серёжей любой ценой. Он исполнил свою мечту — и теперь все его воспоминания были связаны лишь с постельными утехами. Серёжа на спине, волосы разметаны по подушке, он говорит что-то, но Игорь не слышит: слишком громко в ушах стучит кровь, слишком остро и велико возбуждение. Серёжа на животе, одна рука Игоря в червонном золоте волос, другая — держит запястья, и сердце бьется так оглушающе-сильно, что весь остальной мир перестает существовать. — Я не отдам его, — Игорь вышел из оцепенения, выпрямился, — Олег так просто его не заберет. Я его муж, и на моей стороне правда. В голове не было ни единой мысли, как остаться в выигрыше. Игорю не хотелось признавать это, но он проиграл в войне за любовь. Кольнула обида на князя; как он может так с ним поступить — не встать на его сторону, хоть он и неправ? Олег не был никому из них кровным родственником, но и князь, и княгиня защищали его, а не Игоря. — Венчание — не приговор, — вступила княгиня Елена, поднимаясь с лавки. — Княже, напомни, это же не выдумки — про двойные метки? — Это очень древняя традиция, что-то припоминаю, душа моя. Пока истинный Бог не пришел на эту землю, так поколениями связывали свои жизни наши предки. Метка на альфе — что-то ужасно редкое, и оттого ценное. Если вы обменяетесь такими метками, это не будет выше церковного брака в глазах закона, но вас точно не сможет разлучить ни один суд, даже суд государев не осмелится… Если Олег согласится. Альфы тяжело расстаются с собственной свободой, но играючи отнимают её у других. — Разумеется, я согласен, — просветлев лицом, отозвался Волков, накрывая Серёжину руку своей. — Я слышала, — с улыбкой заметила княгиня Елена, — что такие метки издавна использовались в случае, если один из супругов не соглашался принимать веру другого — они старше любых религий. — Я не понимаю, — возмутился Игорь, для убедительности помахав руками, — меня что, не видно? Почему судьбу моего супруга, моего омеги, обсуждают в подобном тоне? Если вы осмелитесь такое сделать, — он набрал воздуха в грудь, с усилием проглотил угрозы и проклятия, остановившись на чем-то менее кровожадном, — то вы тяжко согрешите: Олег за то, что возжелал чужого мужа, украл мою собственность, а Серёжа — за то, что нарушил данную мне у алтаря клятву. А в чем провинился я? — Ну да, — Олег глянул на него с брезгливостью, — силком тащить омегу замуж вашей верой не запрещено. Лишать его выбора, бить, запирать дома, принуждать к супружескому долгу — это всё вполне в духе традиций. — Это ложь, что я делал что-то против его воли, — настаивал Игорь, всё больше распаляясь. Он терял контроль над происходящим, Серёжа утекал сквозь пальцы, точно песок, а дядя говорил так, будто бы Игоря и его чувств больше не существовало. А он был здесь! Он любил, и любил безумно, и это пожирало его изнутри. — Его запах горчил не из-за меня, Волчок, а оттого, что он оплакивал твою мнимую смерть. Ты не знаешь, ты свечку не держал, а мы были счастливы. Я боготворил его, его чувственный аромат сирени щекотал мне нос каждый раз, когда мы нежились в супружеской постели, я научил его всему, я показал, что значит быть с настоящим… — Замолчи, Игорь. — отчеканил князь, хмуря брови. — Оставь их. — А ты меня не затыкай! Ты ничего не знаешь, я жить без него не смогу, я каждый миг только о нем и думаю! — бесновался Игорь. — Вот, даже на ярмарку я пошел, лишь чтобы выбрать ему гостинцы! А Олег сможет его так баловать? Кольца покупать, бусы, шелка и сапожки, вкусности всякие? Он запустил руку в карман, вытянул расшитое алым очелье, швырнул его в сидящих на скамье Олега с Серёжей, кивнул на наливные персидские яблоки, выкатившиеся из мешка на пол. Вспомнил про еще один подарок и потянулся за пазуху. — Вот, даже птичку ему купил, певчую! Горихвосткой зовется, поёт сладко, сейчас… Он осторожно вытащил кулек, развернул его на ладони. Горихвостка не шевелилась. Льняная белизна платка лишь ярче оттеняла ее темно-серую головку и спинку, рыжее брюшко и хвостик. Она лежала без движения на раскрытой ладони, а Игорь не понимал, почему у него так щиплет глаза. — Как это…? — растерялся он, легонько тронул ее другой рукой. — Чего это она? — Задохнулась, — ответил Серёжа ломким от долгого молчания голосом. — От большой любви такое случается. — Нет, — выдохнул он, принявшись тормошить горихвостку. — Нет, это не так! Олег с Серёжей встали, давая понять, что разговор окончен, князь последовал за ними. Игорь хотел остановить их, но не мог оставить птичку. Он держал ее в руках, его маленькое пернатое чудо, и линии рыжего хвостика, черного клювика и головки расплывались перед его взором. Какой-то жалкий час назад она была такой подвижной, такой звонкой, и ему казалось, что это не может так закончится. Она притворяется. Спит. Да что угодно, но она… — Птица мертва, Игорь, — молвила княгиня с жалостью. — И хорошо, что только она. — О чем ты говоришь? — Игорь сморгнул подступившие слезы, глянул с вызовом в ее спокойное, родное лицо. — Ты знаешь, о чем, просто признать боишься. Бедный мой, глупый-глупый мальчишка. Всхлип вырвался неожиданно для самого Игоря. В носу щипало, в глазах — точно песку насыпали. Он испугался этого, он не мог вспомнить, плакал ли он хоть раз, даже в детстве. Это у Серёжи глаза вечно были на мокром месте — то птичку жалко, то котят утопили, то нежданный дождь прогулку испортил — но он омега, что с него взять? Игорь не плакал тогда, и уж точно не плакал сейчас, у него просто болела голова и слезились глаза. Княгиня подошла к нему, тронула за рукав, но он отмахнулся, рыкнул, чтобы она оставила его, не даваясь в руки. Игорь смотрел на горихвостку, черно-рыжее пятнышко, невесомое в его ладонях, и ее очертания расплывались в горячей соли. Он знал, о чем говорила княгиня Елена, он изо всех сил избегал этой мысли, но она была здесь, на поверхности. С Серёжей всё было ровно так же: Игорь из благих побуждений, из огромной любви душил его и медленно убивал.