возьми моё сердце в ладони

*** Неделю спустя ***

— Пусти, не надо! Хватит! Мне больно, хватит! Чувство падения было повсюду: живот свело леденящим страхом, всё тело будто окаменело, липкий пот покрывал спину и лоб. Серёжа проснулся — это было самым важным. Осколки кошмара оставались на нем, облепив кожу и забравшись под нее, они зудели и кололись, но он проснулся. Лицо Игоря, искаженное злостью пополам с возбуждением, растворялось в рассветных сумерках. Но его слова всё ещё звучали у Серёжи в ушах, касания призрачных рук склизкими мурашками бежали по спине и плечам. Сердце колотилось в горле, глаза жгло невыплаканными слезами. «Чего же ты упрямишься, голубка моя? Я хочу для нас обоих счастья, а ты наперекор моим чаяниям изводишь себя и меня.» Серёже хотелось кричать, но он, кажется, уже — он от собственного крика и проснулся. И Олег спит дальше по коридору, будить его нельзя, ему утром на службу, знакомиться с новым начальством. «Не говори при мне об Олеге! Чей ты муж, мой или его?!» Осколки кошмара таяли, заледеневшие от страха конечности обретали силу. Серёжа сел на постели, пригладил растрепавшиеся пряди назад, потрогал лоб. Грудь еще сдавливали железные обручи ненавистных объятий, хоть и бестелесных. Игоря не было рядом, но он оставался в полутемной спальне где-то незримо: в холодном поту, в слабости, в дрожи рук, в Серёжином рваном дыхании. «Умница, вот так, угомонись, закрой глазки и полежи тихонько. Бороться со мной — дело безнадёжное.» Серёжа сдавленно застонал, откинул ставшее слишком жарким и тяжелым одеяло. Выскользнул из постели, поёжился, ступая босиком по холодному полу. Поправил длинное ночное платье, сбившееся к коленям, стянул ленту с косы — всё равно уже расплелась почти полностью. У дверей в комнату Олега он замер, обняв себя руками. — Я не сплю, свет мой, — раздался из-за двери голос Олега. Серёжа вздрогнул, хотя был рад услышать его. В тишине любой самый тихий звук казался чуждым и преувеличенно-резким. — Криками разбудил? — Серёжа прикрыл за собой дверь, оглядел вторую спальню. Здесь не хватало света и свежего воздуха, зато Олегов запах — тысячелистник и горьковатая полынь — чувствовался густо и пряно. Словно жаркий летний день в макушку лета, полуденное марево над полем. — Нет, мне снились собственные кошмары, — подумав, Олег откинул край одеяла, глянул на него вопросительно. В полумраке его глаза казались полностью чёрными. Серёжа забрался под одеяло, нырнул в объятия к Олегу, и напряжение, сковавшее его тело после кошмара, начало таять. Под одеялом было тепло, даже слишком, со всех сторон его окутывал травяной запах, и сам Олег был разморенным и горячим ото сна, таким, что почти хотелось оторваться, чтобы глотнуть с улицы предрассветной прохлады, но Серёжа скорее умер бы, чем выпустил его из рук. — Вот так, мой хороший, — Олег зашипел от прикосновения замерзших Серёжиных ног, но не отстранился. — Ты приходи сразу, ладно? — Тебе утром в гарнизон, — напомнил Серёжа, укладывая голову ему на грудь. — Если не выспишься… — То высплюсь позже, — Олег хмыкнул, потянулся и зарылся носом в его волосы, глубоко вдохнул. — Это неважно всё. Только ты имеешь значение. Запах альфы, который обычно Серёжу успокаивал, в этот раз делал что-то еще. Сон как рукой сняло. Перегревшийся от одеяла и теплого тела Олега, Серёжа почувствовал, как внутри разгораются искры — там, где он думал, остался лишь пепел. — Слаще с каждым днем, — заметил Олег в его макушку, оставив мимолетный поцелуй в волосах. — Скоро совсем горчить не будешь. — Олеж? — позвал Серёжа, собравшись с силами. — Да? Серёжа приподнялся на локте, оперся ладонью о его грудь и накрыл губы Олега своими. Удивленно вздохнув, Олег ответил: приподнял голову, чтобы удобнее было тянуться, погладил его щеку, спустил ладонь на шею, к почти зажившей метке. Щекотно погладил кончиками пальцев. — О, — он оторвался от Серёжиных губ, шепнул, — поставишь мне сегодня свою? Столько забот было с переездом, что я совсем забыл, а ты и не напоминаешь. — Ладно, — так же шепотом ответил Серёжа. Его пугало само действо, необходимость причинить боль любимому человеку. Ему казалось это странным — будто бы клеймом помечать скот. Странным было и то, что альфы в обратной ситуации не видели ничего плохого: метка на омеге — почет и знак серьезности чувств, почти как брак, а омежья метка на альфе большинством воспринималась как дикарский обычай, посягающий на тело и душу альфы. Олег согласился на нее сразу, но Олег был исключением из правил — и не только по поводу метки. — Поцелуй меня, — выпалил Серёжа, зажмурившись. Он отчего-то жутко смущался подобных порывов, а Олег первым почти его не трогал. Он обнимал Серёжу после ночных кошмаров и проявлял заботу в мелочах, он укутывал, кормил вкусностями, держал под руку на прогулке, даря чувство защищенности в толпе. Без него Серёжа лежал бы в постели целыми днями и боялся бы выйти из спальни. Серёжа отлично помнил, как ему было без Олега, и повторять это он не хотел больше никогда. Без него в груди зияла пустота, без него мир был серым, без него весь Серёжа был комком непроходящей боли и отчаяния. Улыбку Олега он не видел, но почувствовал губами. Мягкое, ласковое скольжение теплых губ по его собственным. В животе сверкали искры, жглись приятно внизу. Серёжа обхватил руками его голову, прижался, не разрывая поцелуя, улегся сверху. Они целовались, а жар внутри рос и разгорался, ширился лесным пожаром в летний зной. Смущенный от собственной смелости Серёжа решил не разговаривать — само как-то получится. Он задыхался в поцелуе, гладил Олега по шее, плечам и груди, зарывался пальцами и тянул за короткие волосы — кожа головы у него всегда была чувствительной. Олег, сперва удивленный и нерешительный, отвечал, распаляясь под этими нехитрыми ласками. Серёжа не знал, был ли у него кто-нибудь за год разлуки, слишком боялся спрашивать. Олег вернулся к нему, готов даже дать своё имя чужому ребенку — значит, остальное Серёже неважно. Олег целовал его, жадно сминая губы, с нажимом скользя руками по шее и плечам, путаясь в волосах. Раньше Серёжа думал, окажись он снова рядом с разгоряченным альфой, он вспомнит Игоря и испугается такого напора. Но он был здесь: опутав Олега, словно виноградная лоза, с ноющими от поцелуев губами и тянущим чувством внизу живота, с желанием большего, окутанный запахами полыни и тысячелистника, разомлевший от чужого тепла. И страшно ему не было. Бедром он достаточно явственно ощущал Олегово возбуждение, а Олег, без сомнений, мог почувствовать Серёжино — они были слишком близко, чтобы можно было не заметить. Но говорить об этом вслух Серёже не хотелось. С сожалением оторвавшись от любимых губ, он потянул завязки на Олеговой рубашке, отодвинулся, чтобы дать ему место раздеться. — Ты точно хочешь? — голос у Олега был хриплый и какой-то неуверенный. — А ты не чувствуешь, как сильно? — Серёжа выразительно кивнул вниз на себя и на Олега. — Мы и так слишком много времени потеряли, а я хочу… не знаю. Тебя хочу. Удовлетворившись ответом, Олег кивнул и потянул Серёжу на себя, поцеловал напористо и голодно, толкнулся обжигающе-шелковым языком в рот, и Серёжа ответил, облегченно хихикнув в его губы. Они целовались с прежним жаром, только теперь руки Олега, осмелев, скользили по Серёжиной спине, талии и бедрам. В полумраке его взгляд был чёрным и тяжелым от возбуждения. Олег потянул ночное платье Серёжи наверх. Задрал до коленей, еще выше. «Сейчас будет легче, голубка моя, обещаю.» Ничего не изменилось: жар был все еще в нём, их поцелуй — долгожданен и сладок, и прижатые друг к другу тела оставались на месте, но когда Олег задрал сорочку до бедер, обжег ладонью голую кожу, Серёжа, задрожав, отпрянул. «Просыпайся, голубка моя. Я очень соскучился.» — Что такое? — Олег в нерешительности убрал Серёжины волосы назад, чтобы тот не мог спрятать лицо, погладил по щеке. — Ничего! Правда, ничего, продолжай, только… в одежде, видимо. — Хорошо, — Олег тяжело сглотнул, — но если еще рано, если тебе страшно, то нам лучше прекратить. Мы свободны и мы вместе, время не имеет больше над нами власти. — Нет, я, — Серёжа нетерпеливо облизнул губу, перехватил взволнованный взгляд Олега, — я не могу пока… без одежды, но ты мне нужен. Не бегай от меня. Ты думаешь, что помогаешь, даришь мне уединение и покой, но я чувствую это по-другому. Как будто ты больше не хочешь видеть меня в своей постели. — Это… Серёж, — голос Олега смягчился, сломался на середине предложения, — это вовсе не так. Я боюсь сделать хуже, но я очень тебя хочу — всегда, каждый миг. Олег не врал: Серёжа бедром ощущал, как именно его хотели — сильно. Вспомнилась другая постель: еще до глупого решения Олега отправиться на Восток, до Игоря, до всего. Был полумрак и запах хмельного мёда, смешивающийся с терпкой полынью и сиренью. В Купальную ночь жгли костры, провожали Зеленые Святки, Русальную седмицу. От плывущих по реке венков, танцев и огня они сбежали в терем, едва держась на ногах от выпитого. Станет ли когда-нибудь Серёжа снова таким? Беззаботным, хохочущим, раскованным, таким, что не разделся в ту ночь лишь оттого, что забыл — так сильно хотелось целовать Олега до головокружения, обжиматься с ним на предательски скрипучей кровати, пока дворовая молодежь танцевала вокруг костров у реки. Серёжа не узнавал в том молодом омеге себя — но тот омега из воспоминания дал ему достаточно смелости и огня, чтобы вновь уложить Олега на постель и поцеловать. Тот поддался, довольно заурчав, передвинулся немного выше на подушке, и все продолжилось: ноющие губы, жар на грани боли и первые несмелые движения бедрами навстречу. Воздух между ними закончился почти сразу; густая полынь и тысячелистник пахли терпко, как никогда раньше. — Я так скучал, — хрипло выдохнул Олег, прижимая его ближе за талию, — сокровище моё, самый любимый, самый ласковый… Пахнешь, как цветущий сад, как рай… — он сбился, поцеловал Серёжу в шею, рыкнул несдержанно, вновь потянулся к губам. «Я думал, что умру без тебя,» — хотел сказать Серёжа в ответ, но не мог шевельнуть онемевшими губами. Он обхватил Олега за шею, притираясь пахом к его члену под одеждой. Застонал, сам удивившись силе прошившего его насквозь удовольствия. Безуспешно пытаясь сделать вдох из Олеговых губ, Серёжа понял, что больше не может бояться прошлого. Он жил с убеждением, что потерял свою любовь, что счастье для него отныне невозможно, и теперь, когда в его жизнь вернулись краски и чувства, они не умещались внутри. Ему было так хорошо — с этим человеком, в его объятиях, задыхаясь в волнах его запаха — как, казалось, уже никогда не будет. Серёжа зажмурился, чтобы спрятать выступившие слезы. Но спрятать слезы от Олега ему ни разу в жизни не удавалось — не удалось и сейчас. Пальцы бережно вытерли его мокрые ресницы. — Я люблю тебя, — выпалил Серёжа, перехватив его за руку, — я так сильно люблю тебя, что это невыносимо — поэтому я плачу. Не из-за страха. Не из-за боли. Поверь мне. — Можно…? Серёжа кивнул, не дослушав вопроса. Олег накрыл его член ладонью, приласкал через ткань сорочки, и Серёжу, измученного долгими дразнящими касаниями, выломало неудержимой волной удовольствия. Его выбросило за край неумолимо и неожиданно; в штормовое море, в сердце урагана. Всхлипнув, он заскулил, вцепившись в Олега, будто утопающий. Он снова плакал — кажется, навзрыд; кажется, хлюпая носом в чужую сорочку. Кажется, потом ему говорили про любовь и целовали сквозь слезы. И ему было очень хорошо.

*** Месяц спустя ***

Проснувшись, Серёжа первым делом ощутил, что лежит на мокром. Влаги было не настолько много, чтобы испугаться, но от обычного пробуждения это разительно отличалось. Вторая подушка пустовала. Снаружи слабо звякнула кольчуга и раздались тихие шаги — это Олег собирался на службу в гарнизон. Серёжа, не до конца проснувшись, сел на постели и откинул одеяло. Живот скрутило, точно пеньковую веревку в руках мастерового, он едва сдержался, чтобы не вскрикнуть. Между ног было мокро. Серёжа прижал руку ко рту, отчаянно запрещая себе верить, чтобы потом не разочаровываться. Задрал сорочку повыше, живот снова сильно скрутило — боль была не острой, а тянущей, он помнил её, почти был к ней готов. Не может быть! Но ничего другого в голову не приходило: случись что с ребёнком — была бы кровь, а не омежья смазка, а прочие омежьи хвори не давали такой щекочущей, тянущей боли внизу живота. Еще ему было жарко — жарче, чем бывает по утрам под одеялом, но не так жарко, как в лихорадке. — Олееег? — позвал Серёжа, и тут же дал себе мысленную оплеуху. Олега ждут на службе, лучше бы было промолчать сейчас, а рассказать вечером, но вечером Серёже станет так невыносимо, что поговорить уже не удастся. Поговорить сейчас, а вечером продолжить? Но разве Олег оставит его в таком положении? А если не поговорить, Олег сдуру может решить, что ему пока не нужно… — Доброе утро, солнце моё ясное, — в дверной проем заглянул уже одетый Олег, прерывая его мучительные раздумья. — Расскажи, раз не спишь, чего это ты сегодня пахнешь, словно майский цветущий сад? Настроение хорошее? — Ты почувствовал? — А как не почувствовать, если вся комната сиренью благоухает? Ни нотки горечи не осталось, — Олег улыбнулся, отложил перевязь в сторону и шагнул к Серёже. — Ну, значит, всё сходится, — Серёжа подтянул колени к груди, склонил по-лисьи голову, глядя на мужа снизу вверх. — Течка пришла. Олег опешил. Нахмурил лоб, что-то прикидывая в уме, и раньше, чем Серёжа начал в себе сомневаться, спросил: — А разве бывают течки, когда ты, ну… — он сделал неопределенный знак рукой, — ждешь ребёнка. — Не бывают, — губы сами по себе растянулись в улыбке, горло свело ликованием и задушенным глубоко в груди радостным криком. — Никого я не жду, Олеж. Серёжа моргнул и сам не понял, как оторвался от постели — это подскочивший Олег поднял его на руки и прижал к груди. Дыхание перехватило. — Это правда? Ты точно уверен? — Олег, точно радостный щенок, тыкался губами в его лицо, слишком быстро, чтобы это считалось поцелуем. — А как ты понял? Ничего не болит у тебя? Когда Серёжу поставили на пол, он потянул Олега на постель, сел рядом, поджав под себя ногу. — Низ живота сводит, но это не боль, а скорее… предвкушение. К вечеру разболится, если я ничего с этим не сделаю. И вон ещё, — он смущенно кивнул себе за спину, где на простыни подсыхало пятно смазки. — И гореть всё тело начинает. Ты останешься со мной? Если нужно, можешь пойти на несколько часов, но после обеда меня размажет в полную силу. Первая течка на новом месте… думаю, мне будет страшно одному. — Да как я тебя оставлю, свет мой? Отправлю слугу, предупрежу, что меня пару дней не будет, — Олег вдруг посерьёзнел, мальчишеская улыбка пропала с его лица. — А я могу разве…? Мы ведь ещё не… Не. Серёжа накрыл руку Олега своей, мучительно соображая. За последний месяц они были близки всего несколько раз. Олег берёг его, не намекал, не торопил, боялся навредить предполагаемому ребёнку. Кроме взаимных ласк через одежду было ещё кое-что: пару дней назад Олег вылизал его в самых сокровенных местах, так что у Серёжи кружились звёзды перед глазами. Он и пальцами проникал — но это не сразу получилось, да и неглубоко совсем, Серёжа слишком зажимался. Сам он тоже в долгу не оставался: ласкал Олега рукой и даже — преодолевая жгучее смущение — ртом. Но в течку этим не обойтись. Серёжа пока не чувствовал, как теряет способность мыслить, как всё рациональное в нем смывает волной жара, но знал, что так случится через несколько часов. — Но, если ты решишь поиграть в героя, будешь мужественно терпеть и не трогать меня, мне будет только хуже, — наконец выговорил он, оставив на щеке Олега короткий поцелуй. — Я никогда не проводил течку с любимым альфой, это всегда было для меня временем тревоги, боли, неутоленной жажды. Пусть хоть в этот раз всё будет иначе? — Если ты полностью уверен, — отозвался Олег, снимая перчатки. — Как никогда. У нас есть ещё пара часов ясного сознания, не думай, что я ничего уже не соображаю, — Серёжа заправил волосы за уши, положил ладонь на ноющий живот. — Я знаю, что с тобой всё пройдет хорошо. В течку мы ищем защиты, безопасного места, тихой гавани в буре одолевающих нас в эти дни чувств. Я боялся, что она придет тогда, с Игорем, думал — с ума сойду, нервы не выдержат. Наверное, поэтому она и не приходила. А с тобой всё возвращается на круги своя — и запах, и течка, — он сморгнул подступившие слезы, слабо улыбнулся, поглаживая Олега по костяшкам. — Ты и есть мое безопасное место, Олеж, черт, конечно, я хочу провести её с тобой. Олег сделал вдох, проморгался, встал, зазвенев кольчугой. — Хорошо, тогда я пойду переоденусь, отправлю записку в гарнизон, принесу воды. Ты проголодался? Хочешь искупаться? Спустя час, покончив с мелкими хлопотами, они вновь оказались в спальне. Серёжа знал, что если будет вести себя нерешительно, то ничего не произойдет — Олег трясся над ним, точно над хрупким сосудом, страшился навредить, не удержаться. В тот единственный раз перед его отъездом, Олег тоже был заботливым, но он не боялся трогать или раздевать Серёжу. Видать, пришел черед Серёжи отбросить неуместное теперь стеснение. Серёжа подвел его за руку к постели, расстегнул воротник его опоясанной рубашки, потянулся губами к шее, где темнела его собственная зажившая метка и пахло полынью и тысячелистником под полуденным солнцем. Поцеловал мягко и влажно, поднялся к линии челюсти, где жесткие волосы укололи его губы, затем к уху. Олег дернулся, словно почуявшая след гончая, втянул воздух сквозь зубы. — Щекотно? — невинно уточнил Серёжа, обнимая его за шею обеими руками. — Я случайно. Почти. И нежная пытка продолжалась. Плечи, руки, грудь — всё, что удавалось отвоевать у бесчувственного вышитого льна — Серёжа покрывал мокрыми поцелуями, укусами и ласковыми касаниями. Между ног у Серёжи уже натекло небольшое озеро, а Олег только выпутался из рубахи и штанов, тяжело дышащий, с шальными глазами. Серёжа пихнул его назад, на постель, забрался сверху. — Господи, что ты со мной делаешь, — пробормотал Олег, зажав его бедра в крепкой хватке. — Я так скучал по тебе, по этому всему… Серёжа положил свои ладони поверх Олеговых, не давая убрать руки. Прислушался к себе: кожа уже горела, в животе тянуло со страшной силой, хотелось всего и сразу, вплоть до узла, хотя разумная его часть понимала, что к детям они еще не готовы. — Расскажи, — попросил Серёжа, вдруг осознав, что раздеться самому будет сложнее, чем он рассчитывал. Нагота означала унижение, уязвимость. Раньше Серёжа знал, что он хорошенький. Раньше ему нравились бусы и перстни, яркие одежды с тонкой вышивкой, гребни для волос. Но с Игорем нагота означала жадные нежеланные прикосновения, лепестки засосов по всему телу, мокрые поцелуи, невозможность спрятаться, отстраниться, заткнуть лицо тканью и не чувствовать проникающий до самого нутра горький запах чабреца. Серёжа прогнал с лица выражение растерянности, погладил широкие плечи со следами ожогов. — Рассказать, по чему я скучал? — Олег ловко поменял их местами, подтянул подушку Серёже под голову, навис сверху, лицом к лицу. — С чего бы начать? Я будто бы на пиру, а на столах — лишь десерты. Такие соблазнительные, что выбрать невозможно. Серёжа коснулся его губ своими, прося продолжать. Всё было другим — запах, прикосновения, голос. Спутать Олега с Игорем он не смог бы и в страшном сне. — Вот, для начала, твой вкусный запах, — Олег приник губами к его шее, зашептал, обжигая нежную кожу дыханием, — когда он раскрывается так, как сейчас, когда он так сладок, когда мёдом разливается внутри, всё во мне горит, я думать не могу, дышать, разум теряю. Не сдержавшись, Серёжа застонал, прижал его голову к себе — это Олег облизал и легко прикусил кожу над меткой. — Или твои волосы. Мне всегда казалось, они про пожар, неукротимое пламя, но они еще… знаешь, как самый яркий момент заката, когда небо полыхает от горизонта до горизонта. И это я еще не вспоминал про твои веснушки. К слову, я давно их не видел. Покажешь? Серёжа замешкался, но всё же задрал сорочку до бедер, а дальше не смог — руки точно льдом сковало. Олег погладил открывшиеся его взору колени, повел носом и почти зарычал. Оставив в покое Серёжину шею, он сполз пониже, развел бледные колени и уткнулся лицом в истекающий смазкой вход — Серёжа аж вскрикнул от неожиданности. — Меня с ума сводит твоё тело, — продолжил Олег нетвердым голосом, — такое нежное, тонкое, белое. Райский нектар между твоих бедер, поцелуи солнца на плечах и коленках. Ты самое прекрасное, что я когда-либо держал в руках, я так хочу тебя, так скучал… Распаленный ласками и жаркими словами, Серёжа привстал, стянул с себя ночную рубашку. Тело вовсю готовилось к течке: кожа горела, внизу живота тянуло и ныло, требуя альфу, пахучая смазка стекала в ложбинку между ягодицами и пачкала простынь. — Олег, пожалуйста, — простонал Серёжа, откидываясь на подушку. — Хотя бы пальцами, мне нужно… Олег послушался. Сперва один, вскоре и два. Смазки было слишком много, она громко хлюпала от движений его пальцев внутри. Красный, как свёкла, Серёжа потянул Олега выше, чтобы тот не смотрел так внимательно в срамные места, и тот навис над Серёжей, впился в его губы жарким требовательным поцелуем, проникая уже тремя пальцами. Раньше Серёжа и два с трудом принимал — тело зажималось, по привычке боялось боли, которая следовала за проникновением, но сейчас подступающая течка делала всё простым и легким. Пальцев вдруг стало слишком мало, тянущая боль в животе заставила его застонать в нетерпении, двинуть бедрами навстречу. — Родной мой, — Серёжа царапнул его шею ногтями, привлекая внимание. — Уже можно. — Не слишком рано? — глаза у Олега были полностью чёрные и дикие, но голос всё еще звучал неуверенно. — Ты точно готов? — Да, да, давай, — Серёжа запрокинул голову назад, подставляя шею под поцелуи, — нам же и метки, и запахи помогают, и смазки столько… Как я могу тебя бояться? Олег не торопился переходить сразу к главному; он выцеловывал Серёжины плечи и грудь, отдельно останавливаясь на веснушках, двигал пальцами внутри. И сколько ещё он может медлить? Изловчившись, Серёжа потянулся к его паху, взял член в руку — обжигающе горячий от прилившей крови, твердый. Олег охнул ему в плечо, напрягся всем телом, поцелуй непроизвольно превратился в укус. — Ну хорошо же, — рыкнул Олег, — сам напросился. От предвкушения Серёжу аж подбросило на постели. Все эти звериные нотки в голосе Олега и властные жесты творили с его омежьей природой очень позорные, но возбуждающие вещи. Олег отстранился, чтобы подхватить его под колени — и украдкой поцеловать в скопление бледных веснушек, разумеется. Устроился поудобнее меж его бедер, придерживая ноги, собрал немного Серёжиной смазки и нанес на себя. Надавил головкой на вход, больше дразнясь, чем пытаясь войти. Серёжа глубоко вдохнул, вновь ощутив себя странно. Тело сковало напряжением, будто в ожидании удара. Смена позы бы не помогла: Игорь брал его во всех возможных позах, а в этой Серёжа хотя бы видел Олега — его лицо, его заботливый взгляд и ободряющую улыбку. Олег замер над ним, почти касаясь обжигающе-красной головкой входа, облизал метку, прикусил мочку уха. Возбуждение вернулось. Серёжа застонал, сжался вокруг пустоты — возмутительно, это было просто неприемлемо. Он уже хотел открыть рот и ворчать, что Олег только дразнится и ничего не делает, как вдруг недовольство застыло у него на языке. Олег толкнулся вперед, придерживая член одной рукой. Серёжа издал какой-то неопределенный звук между скулежом и писком, а когда Олег вошел полностью, застонал в голос. Боли не было, но к распирающему давлению внутри ещё нужно было привыкнуть. — Ну как, Серёж? Продолжаем? Серёжа угукнул, прижался к родному телу как можно ближе, будто боясь, что Олега снова у него заберут. Говорить он не мог — не до того было. Олег начал двигаться; сперва бережно, входя наполовину, а затем, прислушиваясь к Серёжиным стонам, наращивая силу и глубину. Смазка хлюпала позорно звонко, Серёжа вел себя не лучше — громко, несдержанно вскрикивал и стонал, совершенно забыв о приличиях. — Умница, — хрипло выдохнул Олег, прикусывая его за шею, — нежный мой, сладкий, тесный, как в тебе жарко… Не стесняйся, покажи мне… покажи мне, как тебе нравится. Серёжа едва не взвыл от этого вкрадчивого рокочущего голоса. Ему было слишком хорошо, а всего — слишком много: наполненности, запаха, горячей кожи на его обнаженном теле. Течка вступала в свои права, голова соображала медленно и неохотно, зато живот перестал болеть, и всё, что скручивалось внутри, было чистым возбуждением. Жар полз по щекам, шее и груди, перекрывая воздух. Серёжа впервые в жизни понял восторги старших омег, касающиеся течки с любимым альфой. Ему больше не нужно было бояться, следить за всем и сразу, не нужно было даже думать. Он мог отдаться в руки, которые не обидят, отпустить себя и гнаться лишь за собственным удовольствием, перейдя на уровень животных инстинктов. С кем угодно другим такая беспомощность, такая уязвимость и слабость свела бы его с ума, но он был с Олегом. И всё было хорошо.

*** Год спустя ***

Воскресное утро обещало теплый день: на небе — ни облачка, первые летние деньки в этом году. Олег должен был вернуться позже — его с самого утра вызвало высокое начальство. Сидеть дома в такую погоду не хотелось, к тому же, на главной площади шумела ярмарка. Серёжа заплел себе волосы, перекусил остатками вчерашнего пирога и оделся понаряднее. Шура увязался за ним, и ничего удивительного в том не было — Олег поставил Шуру его защищать. Острая нужда в охране пропала спустя несколько месяцев: Серёжа не боялся более толпы, не дрожал, если его случайно заденут плечом, не видел в лицах прохожих Игоря, не слышал в голове его голос. Он даже работу нашел у здешнего князя: Серёжа переводил и писал письма иноземным правителям, вел дипломатическую переписку на всех известных ему языках. Ему стало намного лучше за прошедший год, но Олег подолгу задерживался на службе и до сих пор волновался за него. Выбор беты Шуры на роль его стража оказался идеальным попаданием: всего на год или два его старше, тот стал его компаньоном даже больше, чем защитником. С ним было о чем поговорить, и он не привлекал к себе лишнего внимания — вернее, привлекал, но то было внимание иного рода. Шура совсем не напоминал солдата — скорее, судя по красивым чертам лица, усмешке и цветку василька — под цвет глаз — в волосах, он был скорее похож на трубадура. Он не мог похвастаться косой саженью в плечах, налитыми мускулами или высоким ростом, но он был очень сильным. Олег доверял ему, как себе, и сам Серёжа увидел его в деле, когда однажды вечером по дороге домой к нему пристали пьяницы. Шурик был словно маленький смертоносный вихрь — быстрый, ловкий, разящий без промаха. — Не всё вокруг должно быть синим, тебе говорили? — улыбнулся Серёжа, наблюдая, как его страж облизывается на выкрашенную вайдой льняную рубаху. — А ты дождись годовщины, — хитро заметил Шурик, — я-то знаю, что тебе Олег приготовил, так вот… — Не говори, пусть останется сюрпризом. Пойдем к оружейнику, мне его подарок надо забрать. После они прогуливались по ярмарке, больше глазея, чем выбирая. От ароматных фруктов — к разноцветным платкам, бусам, очельям и верхним платьям. От бортников — к сапожникам. Шура нес корзину с подарком для Олега и парой мелочей из еды и домашней утвари. У разложенных ночных рубашек Серёжа остановился, тут же чувствуя, как заполыхали щеки. Одна сорочка выделялась среди прочих: тонкая, полупрозрачная почти, с возмутительно коротким рукавом и кружевами по вырезу. — Красивая, — присвистнул Шурик, остановившись рядом, — Олег с ума сойдет, как увидит. — А не слишком…? — Серёжа неопределенно махнул рукой на открытые плечи и кружева. — Самый раз, — серьезно заявил Шура. — Никто, кроме Олега, это все равно не увидит. Потрогай, она, наверное, и на ощупь очень приятная. Под ободряющим взглядом продавца Серёжа протянул руку. Ткань была и вправду волшебной — скользящей, нежной, сливочно-белой. Вопрос цены для него не стоял: князь Фёдор щедро откупился за грехи племянника, а работу Серёжа себе нашел, чтобы не скучать дома одному, пока Олег на службе. Может, всё же купить? Вроде бы и вычурная такая, и плечи открывает, но в этой сорочке все недостатки исчезают, в ней любой почувствует себя самым красивым и желанным. — Если позволите, добрый господин, — продавец склонил голову, считав в одежде и поступи Серёжи знатного человека, — я эти вещи с душой шью, с любовью, они омегам счастье приносят. Кому какое надо: то альфа перестает ходить налево, то удачный брак сложится, а то и детки, если долго их хотели. В ответ Серёжа задумчиво улыбнулся, пропуская струящуюся ткань между пальцами. Таких кружев здесь не ткали, такого шелка — тем более. Эти ткани проделали сотни миль пути, чтобы стать чем-то настолько чарующим и легким. Серёжа представил себя в этой сорочке, вообразил тут же, как Олег целует веснушки на его открытых плечах, как подхватывает и несет на кровать, точно пушинку, как запускает руки под сорочку, и Серёжу всего поджигает и плавит от разницы между прохладной шелковой тканью и его горячими руками. — Серёжа! Разумовский! — окликнул его кто-то из толпы. Серёжа одернул руку от ночной рубашки, застигнутый на месте преступления. Щеки пылали маковым цветом. Из толпы к нему кинулась фигура в плаще, но Шура дернул Серёжу назад, себе за спину, выхватил кинжал так быстро и незаметно, будто он всегда был у него в руках. — Это же я! — Юлия сняла капюшон, ее яркие косы блеснули красным золотом. — Не узнаете меня, ваш-милость? Серёжа похлопал Шуру по плечу, призывая спрятать кинжал. Голос к нему пока не вернулся. Лицо горело. — Отложите-ка нам эту сорочку, мил-человек, — попросил Шура продавца, пряча оружие. — Мы вернемся за ней до закрытия ярмарки. Серёжа открыл рот, чтобы возмутиться, но передумал. Шура знал его слишком хорошо — ему и вправду ужасно понравилась эта тонкая шелковая вещица. И Олегу, без сомнений, понравится. — Юль, правда ты? — Серёжа шагнул к ней, раздумывая над объятием. Не решился. — Что ты тут делаешь? — Мы вон там, в конце ряда, с Марфой Евсеевной вышивки продаем. Подойдешь, поздороваешься? Больше из наших никого, не бойся, только мы, — добавила она мягко, заметив блеснувший в Серёжином взгляде испуг. — Но у меня… Юля замялась. Жестом поманила Серёжу с Шурой за собой. Троица прошла между ярмарочными столами и палатками, подальше от гомона толпы. — После ярмарки я собиралась искать тебя, у меня поручение. Письмо. Я знаю, что ты скажешь, но… Поверь, это письмо ты захочешь прочесть. Шура рядом с ним напрягся, нахмурил свое красивое молодое лицо. А Серёжа — нет. Он не был даже уверен, что понял всё правильно. Он вообще не хотел этого понимать. Мысли текли медленно, а сердце застучало, как бешеное. Первый вдох дался с трудом, но дальше пошло легче. Серёжа оперся о стену, Шура приблизился, поддержав его за руку. Шура ничем не пах — он был бетой, но пользовался мятным маслом для намащивания непослушных кудрей, и этот запах тоже в каком-то смысле успокаивал. — Познакомишь нас? — замялась Юля, сочтя за лучшее сменить тему. — Я думала, увижу с тобой Олега. — Это мой друг Александр, трубадур, — не глядя на гостью, ответил Серёжа. — Ты приехала, чтобы отдать мне письмо от него? Мне это не нужно. — И всё-таки я настаиваю, — Юля вытянула из рукава летника скрученное в трубочку письмо. Вместо ленты, что удерживала бы свиток, было кольцо. Если Серёжа и вскрикнул, вырвав письмо из ее рук, он не слышал своего голоса. В ушах зашумело, сердце неслось вскачь, он стянул непослушными руками кольцо, зажал его намертво в кулаке, даже не приглядываясь. Ему не нужно было разглядывать вблизи, он узнал кольцо по весу, по тому, как оно ощущалось в ладони. Потемневшее серебро, восточные узоры на тонком ободке. Зеленый янтарь. — Кажется, вам нужно поговорить, да? — Шура, подхватив падающий свиток, смотрел на них с Юлей ничего не понимающим взглядом. — Да, — не сразу, но к Серёже вернулся голос и способность дышать. Он отстегнул с пояса кошель и передал его Шуре, осторожно взял письмо. — Иди, выкупи то, что мы отложили, а я подожду тебя здесь. — Мне уйти? — Юля сложила руки на груди, глядя одновременно виновато и уязвленно. — Прости, я думала, ты воспримешь это спокойнее — если приеду я, а не безымянный стрелец. — Безымянного стрельца мой… друг заколол бы без раздумий. Я не питаю к тебе ненависти, совсем нет, ты помогла мне, и я благодарен, — Серёжа посмотрел поверх ее головы на шумную ярмарку, на красочные навесы, на смех и болтовню счастливых людей. — Но я никогда не хотел бы, чтобы прошлое возвращалось. Даже через старых знакомых. — Ты прочтешь письмо и сам это поймешь, — Юля прикусила губу, подбирая слова, — но я знаю вас обоих, я на твоей стороне. И я говорю тебе об этом честно и открыто — он живет в аду. В самом глубоком пекле. Каждый день. — Меня это не трогает, — резче, чем хотел, отрезал Серёжа, — он сам его и создал. — Конечно, — Юля кивнула, опустив взгляд на сложенные руки. — Я просто говорю. Если ты хотел, чтобы он страдал, то твое желание исполнилось сторицей. Он пьёт каждый день, когда пьяный — плачет и жалуется на судьбу, не осознавая, кто его в этот момент видит. Когда трезвый — срывается на всех, как пёс цепной. Вряд ли хоть один омега в нашем городе теперь подпустит его к себе. И ещё… Он правда страдает, Серёжа. Очень. Сам на себя не похож. Он угасает, как ты тогда угасал… Это неправильно сравнивать, знаю, но я смотрю, как не чужой мне человек загоняет себя в могилу, пойми, это непросто наблюдать. Пьянством и драками он позорит себя, княжество, князя Фёдора с супругой. Если они не устроят ему договорной брак с кем-нибудь из соседних княжеств, он до самой смерти останется один, я полностью в этом уверена. Каждый омега в нашем городе шарахается от него, как от огня. — Выходит, не вышло у них замять эту «досадную ошибку», — ликования Серёжа в себе не чувствовал, но он соврал бы, если бы сказал, что не боялся обратной ситуации. В конце концов, это было бы просто несправедливо: если бы он первый месяц просыпался с криками каждую ночь, боясь собственной тени, а его мучитель жил бы обычной счастливой жизнью. — На самом деле, почти получилось. — Юля криво усмехнулась. — Золото закрывает почти все рты. Но мы с Димой и Валей должны были предупредить хотя бы омег. Мы бы не простили себе, случись это с кем-то ещё. — Спасибо, — Серёжа с опаской глянул на письмо, зажатое в руке. — Я не знаю, прочту ли его. Но я рад, что приехала ты, а не безымянный стрелец. — Хорошо, — Юля потянулась, чтобы обнять его, но затем, опомнившись, убрала руки. — Я не хочу звучать так, будто вымаливаю у тебя для него прощение. Я не за этим приехала. Просто… видеть его таким — тяжело. Знать, что он сделал это всё своими руками, и его раскаяние, его страдания уже ничего не исправят — еще тяжелее. Серёжа поджал губы, удерживаясь от ядовитого «ну да, Игорь и его близкие страдают больше всех, а я так, отряхнулся и пошёл!» Юля не хотела его обидеть, рассказывая про раскаяние Игоря, но слушать это он больше не мог. — Прочитай письмо потом, хорошо? — Юля, почти скрывшись в толпе, помахала ему рукой. — Считай это последним желанием приговорённого. Серёжа кивнул ей — неосознанно, не желая того, его голова качнулась вперед. Письмо жгло ладонь, в другой лежало кольцо. Когда Шура вернулся к нему, Серёжа не шевелился. Так и смотрел поверх толпы, где исчез яркий всполох Юлиных волос, сжимая пергамент в мокрой ладони. — Пойдемте, я отведу вас домой, — встревоженный, Шурик даже перешел на «вы», хотя они давно обращались друг к другу прямо и по-дружески. — Мне послать за Олегом? — Не надо, — Серёжа покачал головой. — Я расскажу ему, когда вернется. Дома, отпустив Шуру на вечер, он не сразу сел за письмо. Серёжа оттягивал этот момент изо всех сил, хватался за любую возможность и за любое дело. Выпил травяного настоя с мелиссой и душицей, чтобы успокоить натянутые нервы, без аппетита перекусил, сменил выходную одежду на домашнее платье. Закончил перевод очередного письма для князя. Зажег несколько свечей, хотя дневного света было еще достаточно. Почистил Олегово кольцо, избавившись от темного налета на серебре, и спрятал его в шкатулку. Год назад Игорь клялся и божился, что кольца у него нет, но удивления Серёжа не почувствовал — только радость и облегчение от того, что кольцо снова у него. Солнце неспешно клонилось к закату, подкрадывалось к краю крыши соседнего дома. Олег должен был скоро вернуться. Переделав все дела, что мог придумать, Серёжа вернулся к письму. Он развернул свиток, преодолевая неизвестно откуда взявшуюся дрожь. Письмо было длинным, наполненным раскаянием и виной. Игорь писал, что осознал всё, только когда потерял шанс увидеть Серёжу снова; что он — чудовище, растоптавшее призрачный шанс на всё доброе и светлое, что могло было быть в его жизни. Игорь писал, что ему жаль. Писал, что не нашел покоя и никогда не найдет, поскольку вина за содеянное будет преследовать его до конца его дней. Он многократно извинялся перед ним и перед Олегом, обращался к ним обоим, посыпая голову пеплом. Он писал о долгих годах их дружбы, о том, что предал все эти теплые воспоминания и не имеет правда даже молить их о прощении. Но всё же молит — раскаиваясь и терзаясь виной, потому что знает, что его друзья великодушны и могут найти в себе силы… Бла-бла-бла. Словом, письмо было длинным. Серёжа не знал, что он чувствует по поводу написанного. Отвечать на письмо он не собирался, понимая, что это будет знаком слабости. Пришлешь ответ — и в следующий раз Игорь приедет к ним лично, предлагая дружбу и свою компанию. Год назад он бы обрадовался такому письму — слишком живы были воспоминания, слишком остра боль, но сейчас прошлое было укрыто пеленой. Оно не исчезло полностью, но теперь Серёжа чувствовал столько заботы и любви, купался в Олеговой ласке, в свете его глаз, что на тёмные, болезненные клочья его прошлого в сердце не оставалось места. Одна часть письма была посвящена кольцу: в ней Игорь рассказывал, что недавно князь Фёдор задумал расширить терем, сделать пристройку для дружины, и часть сада по его приказу вырубили. Деревья пошли на дрова, а в одном из них оказалось дупло. Кольцо нашлось там. Игорь не знал, сорока ли его украла или белка, но признавал в пропаже кольца свою вину — ведь это он выбросил его из окна в первую брачную ночь. В письме он извинялся за всё: за обман, за тайное венчание, за всё последующее. Писал, что лишь потеряв друга и настоящую любовь, он понял, что насильно мил не будешь. Руки у Серёжи во время чтения дрожали, но в остальном он держался спокойно. Он представил себе Игоря, склонившегося над пергаментом с гусиным пером, под неровным светом свечи, пляшущим по стене. Юлины слова и тон, которым было написано письмо, подтверждали — Игорю больно, Игорь мучается. И всё же Серёжа не мог заставить себя сопереживать ему. Он принял боль Игоря к сведению, будто речь шла об малоизвестном историческом факте, и уже готов был отложить письмо и пойти накрывать на стол к ужину, как заметил что-то странное. На столе был еще один кусок пергамента. Тонкий, сложенный в несколько раз и свернутый таким же способом, только гораздо меньший. Когда Серёжа развернул первое письмо, этот клочок незаметно выпал из свитка на стол, легкий и тоненький, как перышко. Неудивительно, что Серёжа заметил его только сейчас — кто-то очень постарался, чтобы второе, тайное послание было сложно обнаружить сразу. По спине Серёжи пробежал мороз. Что ещё он мог сказать? Чего он не мог написать в первом письме, к чему эти прятки? Серёжа повертел сложенный кусочек пергамента в руках, провел пальцами по загнутым краям. Поднес к лицу, различая слабый горьковатый запах чабреца. Развернул, сходу отмечая странные, пляшущие буквы греческого алфавита. Письмо было маленьким — всего несколько строк убористым почерком, коряво выведенных чуть размазавшимися чернилами на очень тонком пергаменте. С первых же слов стало понятно, что автор плохо знал греческий язык — использовались настолько ошибочные речевые конструкции, что за них Колпак отхлестал бы его деревянной линейкой по пальцам. С первых же слов Серёжа, с легкостью разбирая корявые буквы и переводя в голове содержание, похолодел.

«Серёжа, голубка моя, я не врал, говоря, что раскаиваюсь. Мне жаль, и я хочу всё исправить. Но это не вся правда. Правда также в том, что я люблю тебя и никогда не перестану. Ты врос в меня слишком глубоко, привязал меня к себе, околдовал. Мой ад — это жить без тебя, но я знаю, что у меня есть шанс и есть право на счастье с тобой. Никакие метки не перекроют божественного благословения, что мы с тобой получили у алтаря в самый счастливый день моей жизни. Я приму тебя любым, сколько бы лет ни прошло, приму даже с детьми от твоего цепного песика, я приму тебя, потому что люблю больше всего на свете. Когда он надоест тебе, когда ты поймешь, что не можешь выкинуть меня из головы так же, как я тебя. Возвращайся. Мне не интересны другие омеги, ты один у меня на сердце, мне никто и никогда тебя не заменит, я буду ждать, сколько потребуется. Я понял свою главную ошибку — я был нетерпелив тобой, я не хотел ждать. Теперь я буду ждать тебя годами. Ждать — и верить, что ты вернешься ко мне.

Навеки твой.»

Прозрачная капля потекла наискосок по строчке, размазывая чернила в неаккуратную кляксу. Серёжу всего затрясло, а когда на край послания упала вторая капля, он понял, что это его собственные слёзы. Письмо с мягким шелестом опустилось на стол, Серёжа сжал руки в кулаки, удерживаясь от полноценных рыданий. В горле стоял ком, не давая вдохнуть. Письмо пугало его, возвращало в самые тёмные дни. В каждой неровно выведенной букве, в каждой линии, что провела рука Игоря, была печать. Печать его безумия, печать его разрушительной страсти. Эти письма будто бы писали два разных человека: один, осознавший свои ошибки, старающийся жить дальше, отпускающий вместе с помолвочным кольцом терзающее прошлое. Второй — зараженный своей больной любовью без надежды на выздоровление, способный на любую подлость ради достижения своей цели, выжидающий, словно хищник в высокой траве — свою жертву. Из коридора раздались шаги, и Серёжа вскочил, до смерти перепуганный, с натянутыми нервами-струнами, с колотящимся сердцем. Это бред, Игорь не знает, где они живут. Князь Фёдор, должно быть, проболтался, раз Юля знала, в каком городе его искать, но… — Ты дома? — Олег не успел договорить. Серёжа бросился к нему, чувствуя в себе непреодолимую потребность оказаться в родных руках, ощутить привычный запах полыни и тысячелистника. Олег поймал его с разбегу, обнял, сбитый с толку и встревоженный. — Что с тобой, свет мой? Чего испугался? — Мне передали письмо. Даже два. От него, — Серёжа сцепил руки на его шее, зажмурился. — Первое письмо самое обыкновенное — он кольцо твоё вернул, извинялся за всё. Прочти сам. А второе я тебе переведу — оно на греческом, тайное — видно, чтобы ты не прочёл. Олег поморщился, выругался вполголоса, прижал Серёжу крепче. — Как они узнали, где нас искать? Кто принес письмо? — Юля нашла меня на ярмарке. Думаю, она не знала, где мы живем, только город. Князь мог проболтаться… Не хочу думать, что он мог рассказать нарочно. Хмурый и сосредоточенный, Олег прошел к столу, откинул плащ и перевязь. Сел за письмо, как был — в кольчуге, пахнущий потом и железом. Серёжа забрался на стол поближе к нему, стянул перчатку с его руки и переплел их пальцы. Бегло проглядев глазами первое письмо, Олег кивнул с тем же чувством, что было у Серёжи. Боль и раскаяние Игоря были приняты к сведению, но не более того. — Кольцо утащила белка? Ты в это веришь? — Не знаю. Какая уже разница? — Серёжа пожал плечами, с опаской поднимая со стола второе письмо. — Кольцо твоей мамы теперь у нас. На мятом клочке пергамента виднелись две высохшие кляксы от Серёжиных слез, но буквы еще можно было различить. Даже если бы влага уничтожила эти строчки полностью, Серёжа смог бы перевести письмо по памяти — слова Игоря горели у него под веками, оживали его голосом в ушах. Закончив письмо, Серёжа рвано выдохнул, смял пергамент и отшвырнул его подальше. Если бы у него хоть раз появились сомнения, что он выбрал правильно, он бы не стал показывать Олегу письмо, он бы оставил для себя запасной план, но такой мысли даже не возникло. Олег подскочил со своего места, гневно сверкая глазами, но обнял Серёжу мягко, растеряв весь злой огонь в его объятиях, выдохнул. — И как ты? Я не могу понять, как у него наглости хватило такое писать тебе, Юлю впутывать в это. Или она не знала, что письма два? — Олег погладил его по спине, придвинулся ближе, упершись в край стола между Серёжиных ног. — Свет мой, ты как? Посмотри на меня. Слёз больше не было. Серёжа поднял голову, поймал взволнованный взгляд карих глаз. — Меня пугает эта помешанность. Даже теперь, когда на мне твоя метка, когда на тебе — моя, он всё равно уверен, что имеет на меня какие-то права, он всё равно не может найти покой. Олег положил ладони ему на щеки, приблизился, оставил короткий мягкий поцелуй на лбу и у виска. — Подумай о том, что это его наказание — любить тебя всю жизнь и понимать, что он разрушил все своими же руками. Что он никогда тебя не увидит, что его никогда не простят, — Олег коснулся его губ, скользнул пальцами в волосы и добавил полушепотом, почти сочувственно. — Это, должно быть, ад — любить тебя без шанса на прощение, но Игорь и заслужил адских мук, раз уж наказать его иначе мы не можем. — Но он всё равно убежден в своей правоте насчет венчания и прав на меня, — Серёжа устало прикрыл глаза, опуская голову Олегу на плечо, — я боюсь, что его помешательство заставит его приехать однажды. Что он всегда будет искать меня. — Он может пытаться, — Олег сомкнул руки за его спиной, покачивая его, как маленького, — но ты в безопасности: со мной, с Шурой, в этом городе, в нашем доме. А если он еще не видит всей правды о том, что натворил, поверь, это осознание придет к нему. И это будет чертовски больно. Если сейчас, признав лишь часть своего преступления, он страдает так, что даже Юля помчалась к тебе аки голубь почтовый, то представь, как его раздавит полная картина случившегося между вами. Но он больше никогда тебя не получит, ты мне веришь? Серёжа глубоко вздохнул, на выдохе ощутив, как его покидает стянувшее грудь напряжение, как разжимаются тиски. В руках Олега он растекся, разомлел, оперся на него всем телом. Их поза была очень интимной: Серёжа сидел на столе, а Олег стоял вплотную к нему, между его бедер, домашнее платье задралось почти до колена, но это не стало чем-то большим. Серёжа повернул голову, коснулся носом Олегова воротника, едва не заскулил от родного запаха полыни и тысячелистника. Руки вокруг него сжались крепче, борода щекотно коснулась уха и виска. Серёжа чувствовал себя таким маленьким в его объятиях, таким защищенным. Будто бы им снова по четырнадцать, и Олег обещает уберечь его от всего на свете, только в этот раз действительно может это сделать. Пылкий юнец с тяжелым не по годам мечом стал воином, пройдя огонь и пепел. Юный мечтательный омега нашёл свою любовь — пусть до этого ему и пришлось испить свою чашу до дна. Но Серёжа ему верит — и тогда, и сейчас.