wanted to kiss your skin and your everything

Ты смотришь на него сквозь пламя костра. Астарион увлечён какой-то книгой, которую он подпирает скрещенными ногами. Его алые глаза бегают по строчкам, полные губы слегка прикушены в задумчивости, а бледные пальцы аккуратно переворачивают страницы. Похоже, что он ещё не заметил твоего взгляда, потому что, если бы заметил, то наверняка бы приосанился и слегка попозировал для тебя. Но сейчас у тебя есть возможность увидеть его другим – настоящим, а не притворяющимся. Сидя со своим альбомом, одной рукой ты проводишь по его страницам, а другой – держишь угольный карандаш. Ты постукиваешь им по костяшкам пальцев и позволяешь своей кисти отдаться потоку твоих мыслей, проводя языком по задней стороне зубов. Ты думаешь о словах Астариона, которые он сказал тебе, когда вглядывался в разбитое зеркало. Хотя с тех пор прошло довольно много времени, ты слышишь их так, будто он произнёс их только вчера. «Меня интересует, что видят те, кто на меня смотрит. Что видишь ты». С самого начала ты считала Астариона крайне привлекательным. Живой или неживой, человек или нечеловек – любой мог с уверенностью сказать, что Астарион был красив. Твой взгляд блуждает по его лицу: по густому вееру его тёмных ресниц, по спинке его носа, по заострённой арке его губ. На его бледной коже отражаются красные, оранжевые и жёлтые искры от танцующего огня, а радужки напоминают сверкающие рубины. Каждый твой штрих переносит линии его образа, – то, что видишь ты, – на бумагу, вдыхает углём в неё жизнь. Ты можешь себе представить, какое представление он бы устроил, если бы увидел, какие второсортные портреты ты пишешь. Но ты хочешь создать качественный, поэтому сейчас ты медленно выражаешь каждую деталь так, чтобы самой остаться довольной. Ты хочешь показать то, что действительно видишь, когда смотришь на него – каждую до боли красивую черту его лица, что приковывает твой взгляд и заставляет витать в облаках. Ему бы здорово польстило знать то, сколько времени ты можешь просто восхищаться его лицом. И ты даже была бы не против польстить ему. Даже если бы и не следовало. От этой мысли ты тихо фыркаешь себе под нос. Ты с деликатной заботой зарисовываешь густые пучки его ресниц, изгибы его рта, завитки его светлых волос вокруг его заострённых ушей. Губы слегка надуты, а глубоко посаженные и обведённые чёрным глаза выходят такими же пронзительными, как и в жизни, даже если им и не достаёт их кровавого оттенка. Ты пытаешься представить, каково это – не видеть себя двести лет. Ты пытаешься представить, каково это – забыть своё лицо. Даже цвет глаз. Твои губы сжимаются, брови в задумчивости хмурятся, пока ты постукиваешь пальцами по карандашу. Нет, ты не можешь себе представить, как такие привычные вещи могут вдруг исчезнуть на века. Как их отбирают у тебя и используют. Два столетия сплошного насилия, и ничего, кроме боли. Чтобы не ворошить те чувства, в которых сейчас всё равно не было смысла копаться, ты тряхнула головой. Один набросок быстро сменяется другим. По большей части ты опираешься на свою память – ты думаешь о его улыбке, о его заострённых зубах и весёлых морщинках, образующихся у его глаз, когда он чему-то особенно рад. Ты лишь слегка затемняешь кончики его ушей и почти улыбаешься мысли о том, как они легко розовеют после плотного перекуса. Ты думаешь о том, какими взлохмаченными и непослушными становятся после битвы его локоны, некоторые из них почти картинно выбиваются и ложатся на его лоб. Каждый раз тебе ужасно хочется коснуться их, разгладить каждый узел, мягко массируя его макушку, или потянуть за них, пока он не вздохнёт так, что… Ты теряешься в собственных мыслях, очень заботливо и детально заполняя пустые страницы изображениями разных выражений его лица. Создавалось впечатление, будто образы из твоей головы оживали и вселялись в бумагу, разглаживаясь и открыто принимая всю любовь, которую в них вкладывали. Должно быть, ты слишком замечталась – Астарион наверняка счёл бы такие сантименты глупыми или начал бы самодовольно насмехаться над тем, как легко, оказывается, тебя очаровать… «О, что тут у нас? Я и не знал, что у тебя такой талант к изобразительным искусствам». Астарион заглядывает тебе через плечо, и ты чуть не подпрыгиваешь, когда его нога касается твоего бицепса. Преодолев желание тут же захлопнуть альбом, ты нервно теребишь кончики его страниц. Тебе, разумеется, совершенно нечего скрывать, но… «Просто в последнее время не было времени отвлекаться». Ты смотришь на Астариона и видишь, как что-то в его лице меняется, заставляя его губы слегка скривиться. «Это кто-то конкретный, радость моя?». Ты понимаешь, что он даже не узнаёт себя в твоих рисунках. Ты чувствуешь, как весь дух из тебя только что вышибли, оставляя лишь болезненные синяки на рёбрах. «Ты сказал, что больше не можешь видеть себя». Ты прочищаешь горло и, закусив губу, наклоняешь альбом так, чтобы он мог получше всё рассмотреть. Нервничаешь ты сильнее, чем, вероятно, следовало бы. «И я, конечно, могу осыпать тебя комплиментами столько, сколько хочешь, но просто подумала, что попытаться показать будет лучше, чем пытаться рассказать». Ты выдавливаешь из себя смешок, который тут же встаёт поперёк горла, душа весельем, которого ты на самом деле не чувствуешь. Рядом с тобой Астарион застыл, словно пытаясь поглотить глазами все детали, которые он видит на страницах. Наконец он медленно опускается на колени, касаясь тебя плечом. Ладони на его коленях трясутся, будто хотят вытянуться и потрогать. Ты молча передаёшь ему альбом, наблюдая, как он колеблется. Рубины его глаз направлены на тебя, когда он неуверенно берёт его в руки. Он держит его как священное писание, с такой нежностью, какую, ты знаешь, он редко показывает. Он рвано вздыхает, ведя острым коготком по угольным линиям. «Радость моя», – шепчет он, и его голос обрывается как нить. Челюсть и плечи его напрягаются, когда он отворачивается, будто всё ещё пытаясь спрятаться от тебя. Будто пытаясь быстро собрать себя по кусочкам, пока ты их не заметила. «Я польщён. Ты действительно сумела отобразить всё самое лучшее во мне». Его обычный игривый тон смазан едва слышными хрипами. «Ну и чего ты хочешь? Тебе необязательно было делать что-то такое. Я и так весь в твоём распоряжении…» «Астарион». Ты вздыхаешь и сильнее прижимаешься к нему плечом. Он быстро замолкает. «Я просто хотела это сделать. И ничего больше». Ты видишь и слышишь, как он напрягает челюсти и трудно сглатывает. Его ресницы трепещут, глаза слезятся, а губы трясутся, пока он не сжимает их. Ты осторожно кладёшь руку на его затылок и начинаешь нежно перебирать его кудри цвета только что выпавшего снега. Он дрожит. Свет костра падал на его глаза, всё ещё изучающие страницы, делал их такими яркими, как драгоценные камни. «Это, конечно, неидеально, но, по крайней мере, это то, как я вижу тебя». Ты проводишь большим пальцем по кончику его уха, и от такого простого прикосновения он содрогается как лист на жестоком ветру. Его голова тяжело ложится тебе на плечо, пока он прижимает к себе колени, на которых всё ещё покоится твой альбом. Астарион тянется к тебе как цветок к тёплому солнцу. Может, он просто пытался так спрятать своё лицо – ты слышишь, как он всхлипывает, и видишь, как он размазывает что-то мокрое по странице. Но ты ничего ему не говоришь. Ты прижимаешься щекой к его голове и оставляешь едва ощутимый поцелуй на его волосах. «Спасибо», – говорит он тихо и низко, немного неловко, будто не уверен, как правильно произносить это слово. Ты улыбаешься и проводишь пальцами по его бедру, прижимая его ближе к себе. Давая понять, что он с тобой. После этого он больше ничего не говорит, но ты и не против. Твои глаза закрываются, пока ты гладишь его по спине, чувствуя, как он слегка дрожит в твоих объятиях. Понемногу он расслабляется, понимая, что ты никуда не уйдешь. Он благодарит тебя, целомудренно касаясь губами твоей щеки, и ты улыбаешься.