Разбитое зеркало

      Дилюк тянет Кэйю за кожаный поводок, прикреплённый к шипастому, опасному ошейнику — его же подарку, который тут же захотелось опробовать в деле. Не имея возможности и дальше стоять на четвереньках, Кэйа отрывает ладони от мягкой кровати и соприкасается своей спиной с животом Дилюка, наматывающего ошейник на кулак. Шею приятно сжимает, дышать становится сложнее, но Кэйа настойчиво насаживается на член Дилюка, наслаждаясь происходящим. Не переставая тянуть за поводок, Дилюк замахивается и звонко ударяет по заднице Кэйи, ускоряя толчки и сжимая его соски, которые во время секса всегда особо чувствительны.       Кэйа стонет, смотря на них, безумно красивых, отражающихся в зеркале, и умирает от эмоций на лице Дилюка: покрасневшего, но властного, сосредоточенного, но спокойного. Его же лицо, наоборот, выглядит по-блядски: в глазах недобрый огонёк безумства, рот пошло приоткрыт — громких стонов слишком много, и прикусывать губы нет смысла, волосы растрёпаны и творится настоящий хаос. Кэйа любуется изображением, что происходит в зеркале, на секунду осознавая, что этого всего могло бы просто не быть, если бы их с Дилюком вражда не кончилась — до сих пор вызывающую чувство вины ошибку, которую он допустил, нужно было исправлять длинными разговорами, осмысленным временем и тяжёлым принятием.       Когда в зеркале отражались не они, занимающиеся любовью, а одинокий, раненый Кэйа — ему хотелось умереть. Он пытался самостоятельно обработать истекающий кровью глаз, ненавидя себя, Дилюка, свою жизнь и эмоции — с того дня пришлось закрывать шрам повязкой. Но болел даже не глаз, который он обеззараживал спиртом, закусив непонятную тряпку, чтобы не кричать слишком громко — болело в груди, в самом сердце, ведь он допустил ошибку, не сумев поддержать самого близкого человека в важный, сложный для него момент.       Кэйа перематывал глаз той же тряпкой, понимая, что теперь пиратская повязка — станет главным атрибутом его образа, чтобы никто не смог увидеть его фатальной ошибки. Из зеркала смотрело изображение и усмехалось, потому что Кэйа в очередной раз совершил ошибку, за которую будет очень долго страдать, не имея возможности общаться с Дилюком как раньше: спать с ним в одной постели, случайно касаться во время ужина, шутливо спорить о какой-нибудь невесомой мелочи и помогать принимать важные решения, связанные с семейным бизнесом. Ему больше не украдут вина, не скажут, что он самый важный человек, не поделятся тайнами души и не улыбнутся. Тогда Дилюк ненавидел его, и Кэйа понимал, что полностью этого заслуживал.       Внутри расплывалась самоненависть, пожиравшая каждую клеточку — Кэйа не смог долго смотреть на жалкого, противного себя и схватил стояющую на столе статуэтку ангела, чтобы, размахнувшись, запустить её в зеркало… Тысяча мелких осколков громко осыпались на пол — Кэйа смотрел на себя через них и вместо цельной души видел лишь бесконечное количество бездарных кусочков своего разрушенного существования, не имевшего больше никакого смысла. Ему казалось, что оно уже не склеится — он не будет тем, кем был раньше. Стекло под ногами — звучно крошилось вместе с надеждой, что не только Дилюк, но и он сам не сможет себя простить…       Но Дилюк целует Кэйю в щëку, и Кэйа перестаёт думать о том, что осталось когда-то в прошлом, ведь гораздо важнее то, что он смог измениться после роковой ошибки — их отношения начались не с весомого признания, что они жить не могут друг без друга, а с хитрого флирта, ненависти, перерастающей в страсть, возбуждение и желание обладать друг другом. И только с каждой ночью, проведённой вместе, их разговоры становились всё интимнее и интимнее, они извинялись за всю боль, за ошибки, слова и действия — и больнючая ненависть превратилась в семейную любовь, хотя страсть так никуда не делась.       Страсть, наоборот, стала сильнее и надëжнее — можно не ждать подставы и доверять полностью: они обсуждали свои предпочтения, желаемые в постели эксперименты, ограничивающие триггеры. Кэйа мечтал принадлежать Дилюку не просто словесно, а при помощи ошейника — и когда Дилюк с горящими глазами вложил в его руку красную бархатную коробочку — Кэйа догадался, что там лежит… Замок на его шее щëлкнул — и Кэйа ощутил счастье, ведь Дилюк был готов присвоить его себе одним только взглядом.       — Нравится тебе? — Дилюк замечает, что Кэйа смотрит на них в зеркало, и прикусывает мочку, проводя языком по ушной раковине. Он удерживает Кэйю, скользя в нём, и играется взглядом, пропитанным властью и любовью — Кэйа смотрит в зеркало и не смеет закрывать глаз. — Нравится смотреть на нас, Кэйа, пока я тебя трахаю, а? — хлëсткие толчки, которые раздаются из-за трения их тел, бесконечно возбуждают — Кэйа любит ушами, любит слушать, любит, когда их ласкают, когда кусают и облизывают, горячо дыша — и Дилюк этим с радостью пользуется. Он ударяет Кэйю по заднице, порой, не столько ради ощущений и эмоций, а ради звука, который отражается от удара — Кэйа протяжно стонет, выгибаясь в спине, и кладёт руку поверх руки Дилюка, чтобы он держал его ещё сильнее. — Всё хорошо, ошейник не сильно стягивает шею? — Дилюк старается сохранять уверенность в голосе, не выпадая из образа, но толчки замедляет, переживая, что Кэйе может быть некомфортно.       — Бля-я-ять, только не смей останавливаться, Мастер Дилюк, — Кэйа ехидно ухмыляется, имея силы ëрничать, и старается сильнее насадиться на член, двигая бëдрами. Он чувствует, что хватка на поводке только усиливается — Кэйа одобрительно кивает Дилюку через зеркало, зная, что тот смотрит, следит, любуется. Член болезненно требует прикосновений, но Кэйа не будет касаться себя, нет, это — обязанность Дилюка, а он уж точно не в силах долго оттягивать ни свой оргазм, ни Кэйи.       — Ты что посмел командовать, а, Кэйа? — и с каждым толчком Дилюк начинает замедлять скорость, выходить практически полностью, чтобы Кэйа ощутил себя пустым и жалобно простонал. — Не забыл, кто из нас на привязи? — Дилюк скользит членом по заднице, бёдрам и пояснице Кэйи, размазывая по коже предэякулят, и прикасается пальцами к его шее, чтобы медленно провести по железным остриям ошейника. — Я тобой командую, а не ты мной, слышишь? — Кэйа метафорично задыхается, желая беспрекословно подчиняться Дилюку, потому что чувствует себя счастливым — он знает, что его любят и больше нет того страха, что отражался в зеркале три года назад. — Голос! — командно произносит Дилюк и больно кусает Кэйю под лопаткой.       — Я больше так не буду, п-пожалуйста, — Кэйа путается в словах, ему до жалобного сильно нужны толчки и Дилюк внутри, ему хочется наконец кончить и превратиться с Дилюком в одно целое — больше не разбитые осколки судьбы, а приятно сводящая с ума реальность, заставляющая улыбаться изо дня в день. Дилюк затягивает его в поцелуй, хватая за подбородок, и вкладывает в него смесь страсти и заботы — прикусывает, но не сильно, скользит языком, но мягко, не настойчиво. — Сделай меня своим, Мастер Дилюк, прошу, — шепчет Кэйа прямо в губы, сталкиваясь с Дилюком носами.       — Люблю, как ты умоляешь, — Дилюк отпускает подбородок Кэйи и зацеловывает его плечи, даря крупицы нежности, — обопрись, чтобы удобно было, — уже не командует, а просит Дилюк, чтобы Кэйа принял комфортное для себя положение, встав на четвереньки, выгнувшись в спине и выставив напоказ аппетитную задницу, усеянную веснушками, — всего тебя люблю, — Дилюк входит мягко, но эта мягкость улетучивается через пару толчков — он натягивает поводок — и Кэйа чувствует себя такой же натянутой струной. Его щека скользит по простыне, член соприкасается с постелью, создавая необходимое трение, а Дилюк жадно сжимает его задницу и, меняя угол, ставит свою ступню поверх лопатки Кэйи, чтобы ещё сильнее прижать его к кровати и заставить стонать.       Сил смотреть на них уже нет, на каждый толчок Кэйа отзывается громким стоном, и Дилюку становится чертовски приятно. Ради открывающегося вида стоило научиться прощать, говорить словами через рот и любить — Дилюк неописуемо любит Кэйю, и сделает по его прихоти абсолютно всё, ведь прошлое осталось в прошлом, и стоит думать не о нём, а о совместном, доверительном будущем. Дилюк каждое утро смотрит на себя в зеркало и видит засосы — символы, что его любят так же, как любит он. Больше не страшно увидеть в отражении собственную беспомощность и страх — Кэйа раскрыл зазеркальную сторону его жизни — ту, где он счастлив просыпаться с синеволосым чюдом, которое мило пускает слюну на подушку и сопит, закинув на него ногу и забрав всё одеяло.       — С-сука, — Кэйа чувствует, что кончает, когда пальчики на его ногах поджимаются — он действительно, словно пружина, которую стянули, а сейчас, глубокими толчками, разжимают назад — и он портит спермой простыню. Дилюк тут же ослабляет хватку ошейника, отпуская его полностью, чтобы Кэйа мог нормально вдохнуть, жадно хватая воздух губами и продолжая постанывать, потому что толчки не прекратятся, пока Дилюк не кончит. Он двигает бëдрами уже не так усиленно, чтобы не причинить Кэйе дискомфорта, но, несмотря на это, на спине Кэйи остаются красные следы от ногтей, когда Дилюк изливается внутрь — ему приятно ощущение, вытекающей из него спермы, что марает бëдра, которые Дилюк всегда с удовольствием вылизывает.       Кэйа счастлив, когда Дилюк заботливо расстëгивает его ошейник и целует покрасневшую часть шеи, нежно прижимая к себе — в глазах Дилюка он видит своё довольное выражение лица, потому что настолько сильно благодарен ему за всё, что он для него делает. Кэйа готов подарить Дилюку целую Вселенную состоящую из ярких звездочек, которые он назовёт в его же честь — Кэйа ловит чужие губы своими и вкладывает в поцелуй сильные эмоции — он хочет касаться Дилюка везде и всегда, ведь до сих пор не может поверить, что ему разрешено это делать вновь, что ему дали шанс, что его не навсегда вычеркнули из жизни.       — Можно? — Дилюк не уточняет, но Кэйа понимает, что он говорит о пиратской повязке, скрывающей роковой шрам — визуальное доказательство того, что между ними когда-то возникло удушающее недопонимание. Кэйа аккуратно кивает и позволяет снять защищающую шрам повязку — Дилюк нежно проводит по нему губами, чувствуя, как Кэйа слегка напрягается, но с каждой секундой его сердцебиение мирно замедляется, и он счастливо улыбается, ведь знает, что Дилюк больше никогда не причинит ему боли.       А он не сделает больно Дилюку.