Материнский инстинкт

Руки, ласково поглаживающие Сумико по лопаткам, были прохладными: Саэ только что вернулся с прогулки. Иногда на него нападали странные, не вполне объяснимые приступы меланхолии, и он окончательно отстранялся от мира, предпочитая всем собственную компанию. Он втыкал в уши наушники и не брал с собой ничего, кроме воды. Дождь или ветер не останавливали его. Он проходил больше двадцати тысяч шагов в день — Сумико же, бывало, меньше пятиста: от кровати до туалета, от туалета до кухни. Она работала удаленно и предпочитала пассивный образ жизни. Просыпаясь за полчаса до работы, она потягивалась и зевала, чудесным образом успевая принять контрастный душ, чтобы взбодриться, позавтракать и приняться за рутину. Наверное, Саэ не смог бы ужиться с активной, жизнерадостной девушкой. Он и сам не был весельчаком, скорее не в меру ироничным, заносчивым пессимистом, не ждущим от будущего подачек и сюрпризов. Сумико вздрогнула от прохлады прикосновений. Она недовольно простонала и предприняла попытку сбросить навязчивые руки с плеч, но они стали настойчивее, вынуждая ее покорно опуститься на кровать. Сумико смежила веки, ожидая дальнейших действий Саэ. Его ладони замерли, будто в задумчивости, и опустились ниже, к ягодицам. Руки Саэ из-за постоянных силовых упражнений были мозолистыми и шершавыми, но не это смущало Сумико в данную минуту, а плавность, даже бережность движений, не свойственных импульсивному характеру ее парня. Хотелось даже сесть рядом, положивши его голову себе на плечо, и спросить с участливой грустью в голосе, все ли в порядке. Но Саэ отрезал подобные сердобольные порывы резкой фразой: «Мне не нужна мать. Я не нуждаюсь в опеке». Но Сумико, жалея и целуя его целомудренно в лоб, подставляла плечо товарища и возлюбленной, а не матери и няньки. Все женщины, с которыми водился Саэ, стремились его контролировать. Это взрастило в нем некоторый комплекс самостоятельности. Он не переносил, чтобы его жалели, и когда замечал в повадках своей пассии материнскую озабоченность, неприязненно кривился. Страсть его к девушке гасла медленно, но неотвратимо. Наверное, в Сумико его привлекла отчасти беззаботная инфантильность. Сумико хотела, чтобы позаботились о ней, а не наоборот. — Саэ, мне холодно, — поёжилась Сумико. Саэ, точно опомнившись, набросил на девушку простынь и закрыл окно. Он выглядел на редкость рассеянным. Сумико открыла для него — только для него! — широкие объятия, и он нырнул в них как ребенок, уткнувшись ей в плечо острым подбородком. — Милый мой, — шепнула она ему в ухо, — что случилось? — Ничего, — шмыгнул Саэ, но ей, наверное, послышалось, это все ветер воет за окном; не мог Саэ, встречаясь с ней больше года, впервые дать слабину. Никогда, о, никогда она ещё не видела его таким… таким ребенком. — Ты лжешь, — ласковый укор с ее стороны не привел к результатам. Саэ лишь бессмысленно подтвердил ее правоту. — Лгу. — Зачем? — А зачем люди лгут? — Чтобы скрыть собственные чувства? — Или приступления, — беззлобно усмехнулся Саэ, и его горячее дыхание как клеймо впечаталось в шею Сумико. — Значит, ты совершал преступления? — В меру, — уклонился Итоши, и Сумико не могла не оценить его насмешливую манеру говорить обо всех, не исключая себя из перечня общечеловеческих пороков. — Рин сегодня… стал номером один в мире. — Тебя это расстраивает? — аккуратно. — Что ты, — горячо возразил Саэ, отстранившись от нее: глаза его лихорадочно блестели. — Я счастлив! У Сумико от сердца отлегло. Вот и причина, по которой он растаял. Его брат, наконец, исполнил их общую мечту.