Под песком на губах

      Тэхен всегда казался окружающим ненормальным. Он и был таким — просто потому, что нормы совсем не понимали его, как мертвые не понимают живых, и Юнги в данном случае было жаль скорее их, чем Тэхена.       Лето обрушилось на землю слишком стремительно, но в этой части пляжа всегда было спокойно и тихо. Сюда не приходили люди, ибо много зарослей рядом и фотографии для соцсетей получаются некрасивыми, никто не оценит. Но Тэхен почему-то оценил. Оценил и обособленность места, и отсутствие людей. И то, что песок здесь удивительно мягкий и чистый, море не выбрасывает в воздух затхлость, а дышит свежей солью, и огромные прибрежные камни, вечно влажные и отполированные жадными до ласки волнами, изумительно блестят на солнце — так он описывал то, что видел, и Юнги был безумно рад, что не мог уловить его ненормальности, иначе не заметил бы и ничего вокруг.       Юнги ненавидел жару, но обожал наблюдать, как Тэхен носился по пляжу и гордо вел за собой взлетевший шлейф песка — словно сказочный принц, облаченный в длинную парчовую мантию. Горластые чайки звонко смеялись, когда Тэхен мчался к морю и, на ходу стаскивая с себя одежду, бросался навстречу прогретым бушующим волнам, которые жадно облизывали контуры его обнаженного тела. Юнги поначалу смеялся тоже, но с каждым летом желание смеяться почему-то становилось слабее. Слабее, кажется, становился и сам Юнги рядом с Тэхеном. Он не любил лезть в воду, но мгновенно оказывался там, едва слышал приставучее: «Хён, помоги собрать побольше красивых ракушек». Ему не нравилось чувствовать песок на коже, но по какой-то причине он широко улыбался, когда Тэхен прыгал к нему со спины и вынуждал вместе рухнуть вниз, следом закапывая их обоих как можно глубже.       Тэхен любил улыбаться солнцу, а солнце любило покрывать его кожу мерцающим золотом, менять оттенок густых вьющихся волос, которые морской бриз превращал в разворошенное птичье гнездо. И именно в такие моменты Тэхен казался Юнги каким-то совсем уж неземным.       Тэхен не искал в жизни красок — он сам был палитрой, где смешивался целый набор цветов, на который студент-художник копит бесчисленными месяцами, потому что экземпляр очень редкий и оттенков невероятно много, а стоит слишком дорого, хотя любому незнающему кажется, что цена всячески завышена. Юнги не был ни художником, ни магнатом, но почему-то оказался выбранным подобной редкостью, чтобы находиться рядом.

***

      — Хён, у тебя все лицо в песке.       Знакомый бархатный голос практически вытащил из состояния полудремы — еще несколько минут, и Юнги бы точно заснул. Мягкое перешептывание ползучих волн ощущалось едва ли не лучшей колыбельной, а когда-то ненавистный песок теперь казался самой уютной периной. Должно быть, ненормальность Тэхена сделала их такими. Ведь именно ей удалось заставить Юнги полюбить лето.       В песке также были и руки, но вставать и идти куда-то совсем не хотелось.       — В рюкзаке вроде были салфетки, посмотри.       Тэхен попытался подняться, оттолкнувшись от песка влажными ладонями — в ту же секунду ленивая вялость Юнги испачкалась вместе с ними. Растерянно прозвучавшее «ой» неожиданно заставило громко расхохотаться. Тэхен был ненормальным — нормальные люди не могли стать причиной даже небольшой улыбки на лице Юнги, не лишенной какой-либо искренности.       Тэхен наклонился над ним, перекрыв лохматой макушкой палящий диск солнца. Юнги этого не видел — почувствовал. Глаза пришлось закрыть — чересчур слепило. От солнца или от Тэхена — было непонятно. Нагретой щеки коснулось что-то не менее жаркое, влажное, потянуло за собой длинный хаотичный след. Юнги торопливо поднял веки и выпрямил спину, голова закружилась.       — С ума сошел?!       Довольный, Тэхен отплевывался от песка, по-глупому высунув язык.       — Фу, ты что, пес?       Кожу стянула подсохшая слюна, и Юнги поморщился, однако тут же вновь рассмеялся — давно следовало понять, что глупость заразна.       Жгучее солнце укатилось к линии горизонта, измазало чистое небо ярко-рыжим разводом. Юнги неохотно поднялся и подхватил рюкзак — плевать, что все-таки испачкал в песке. Тэхен замурлыкал какую-то тягучую мелодию, аккомпанируя себе ритмичным позвякиванием ракушек в руке. Ветер стих и не мешал всю дорогу, будто тоже вслушивался в нежное звучание его голоса.       Асфальт под ногами показался вонючей застывшей лавой; на миг вспомнилась трагичность Помпей — вокруг так же не было ни души, словно все расплавилось и вымерло, не выдержав напора адского пекла. Юнги обернулся, Тэхен замолчал. Его лицо стало непривычно серьезным, и на это невозможно было смотреть без улыбки.       — Что, снова песок на лице?       — Нет. Только на губах.       И только Тэхен мог врать столь нелепо и убедительно, чтобы стереть губами воображаемый песок и на его месте начертить осязаемый поцелуй. А Юнги мог лучше всех делать вид, что поверил.

***

      Квартира Юнги напоминала заброшенный погреб — так же мрачно и холодно, будто и не живет тут никто вовсе. Однако временами даже сюда, словно по ошибке, забредало любопытное солнце.       Тэхен напоминал русскую матрешку: сколько ни открывай — внутри всегда обнаруживается что-то новое, неожиданное и изумительное. Юнги до ломоты в костях нравилось открывать его, слой за слоем, — как будто каждый раз снимать обертку с долгожданного подарка.       Нравилось также замечать, что солнце не только оставляет свои отпечатки на его коже, но и передает ей свой летний вкус; что улыбка Тэхена способна вынудить зацвести жизнь, а его глубокие низкие стоны — подменить смерть; что частицы песка могут стать болезненно сладкими, если попадают на язык и губы вместе со вкусом его притягательной разгоряченной кожи; или что единственная возможность увидеть слезы на глазах Тэхена — довести до края эйфории и утянуть за собой к обрыву, с напрочь сбитым дыханием и прижатыми друг к другу телами поверх влажной ткани скомкавшейся простыни.       Тэхен — был ненормальным, но после знакомства с ним ничего нормального Юнги уже не хотелось.