Johnny Boy

and the world looks down and frowns

get up johnny boy, get up johnny boy

get up 'cause the world has left you lying on the ground

you're my pride and joy, you're my pride and joy

get up johnny boy 'cause we all need you now

Когда умер Джонни, ничего ключевым образом не поменялось.  Если ты при жизни являешься никем, не стоит себя обманывать и думать, что после смерти что-то изменится. Просто в один день Джисон узнал, что Джонни больше нет, – и что похороны в пятницу. И он подумал: «Кто вообще этот парень?», а потом: «Все равно придется идти», потому что на церемонии так или иначе будет вся школа и пропустить ее не выйдет.  Самое обидное — это, пожалуй, костюм. Шикарный, черный с бархатными вставками фрак, купленный к выпускному, и Джисон должен был надеть его на самый главный праздник всей школьной жизни. Учитывая то, сколько они с родителями спорили по поводу этого костюма, умножить на его поиски, примерку и все прочее, костюм буквально стал отдельной личностью, упакованной в пластик и спрятанной в шкаф до июля. Но нет. Джонни приспичило умереть осенью, и мать со вздохом принесла костюм в комнату к Джисону и повесила на дверцу шкафа с молчаливым укором. Джисон не виноват, что у него нет другой одежды для похорон.  Джонни умер в ночь с Хэллоуина на первое ноября, когда все развлекались: родители в ресторанах, подростки на вечеринках, а младшие дети у бабушек, выпрашивая сладости по соседям. Все знали, что Джонни покончил с собой, но никто не говорил об этом вслух, и Джисон заметил: плохое случается и остается в прошлом, люди просто перестают об этом помнить, убеждая себя в том, что все хорошо.  Но все не хорошо. Говорить, что Джонни умер «во сне» — значит быть слепым, глухим и тупым, ведь он покончил с собой. Да еще и необычно, если суицид вообще может быть обычным.  Джисон смотрел на себя в большое темное зеркало в коридоре их дома и прокручивал в голове подробности (которые все знали, но о которых никто не говорил).  Джонни запер дверь. Джонни набрал полную ванну ледяной воды, порезал запястья, но сил и духа ему, конечно, не хватило и, полежав немного в красной от крови ванне и не чувствуя долгожданного дыхания смерти, он прибег к плану «б». План «б» – таблетки от головной боли его отца, он выпил всю баночку и потихоньку уснул в своей кровавой ванне. И умер-то не от таблеток – соскользнул в воду и захлебнулся во сне. Там его и нашли родители.  «Умер во сне, – саркастически думает Джисон. – Неудачник, даже покончить с собой нормально не смог. И всем плевать, что он буквально сочетал почти все возможные способы суицида, все помнят лишь то, что он уснул. Интересно, тело всплывает после смерти или тонет?..» Он поправил бабочку на шее и покинул дом.  Коэффициент людей на ваших похоронах будет обратно пропорционален коэффициенту ваших друзей при жизни. Джисону было неловко смотреть в лица всем присутствующим, так что он смотрел себе под ноги. На небольшом кладбище собралась вся школа, родители и дети, старики и подростки, полиция, священник… Конечно, не было ни одной причины всем этим людям, знающим друг друга лишь косвенно, собраться вокруг закрытого черного гробика и молчаливо осуждать. Это осуждение висело в воздухе, и Джисону казалось, что он слышит их мысли: от обыденно-скучных, вроде мыслей о парковке до поучительно-назидательных, вроде: «Вот что с тобой будет, если сидишь в интернете и не общаешься с родителями».  Все собравшиеся — одеты в черное, будто их облили гудроном или раскрасили из баллончика. Джисону было страшно неловко, не столько из-за того, что он не знал Джонни, а из-за своих красных волос. Точнее, конечно, розовых, потому что на его русых локонах цвет свежей крови быстро вымылся в вишневый йогурт. Он сам купил краситель в супермаркете и выкрасил башку меньше недели назад. Кто ж знал, что Джонни изволит свести счеты с жизнью, и Джисон будет выглядеть как придурок в черном костюме и с розовыми лохмами?..  Священник так занудно читал панихиду, что клонило в сон, и Джисон от нечего делать принялся рассматривать людей. Их лица казались ему скучными и пустыми, очень далекими и от него, и от Джонни. «Что я здесь делаю?..» – размышлял каждый присутствующий, ежась от пронзительного ветра и поджимая ноги, стараясь не думать, почему земля такая холодная. Родители Джонни стояли слишком далеко от Джисона, и ему не очень-то хотелось слушать всхлипы безутешной матери. Он равнодушно скользил взглядом по толпе, выхватывая простые человеческие пороки: вот ребенок жует жвачку, вот девушка, зевая от скуки, обновляет ленту в Твиттере, а вот спортсмен-качок из школы, сто процентов дразнивший Джонни, думает о вечерней тренировке. Толпа была унылым, черным животным, улегшимся на мерзлой кладбищенской земле, подпирающим спиной, состоящей сплошь из шляпок и волос, серое ноябрьское небо.  Джисону было отвратно думать, что он – часть этой толпы, и что ему наплевать на Джонни, наплевать на его лаковый, слишком маленький («пополам они его там сложили, что ли?..») гробик, и на дырку в земле, и на могильный камень.  Вдруг его взгляд выцепил что-то необычное – там, прямо напротив священника… Джисон даже протер глаза, сперва решив, что ему показалось, но, боже мой, там, кажется, стоял кто-то в красной шапке!  Он чуть двинулся вправо, толкая локтем равнодушную толпу и изо всех сил сфокусировал глаза на шапке. Это далось ему тяжело, было чувство, что все вообще происходит во сне, но, к сожалению или к счастью, во сне на похороны Джонни не пришло бы столько народу.  Итак, шапка. Она была такая красная, что сияла, будто факел или солнце, если бы солнце не покинуло их городок еще в начале осени. Парень, а это, вроде, был парень, стоял прямо перед священником, но последний был слишком занят, вычитывая слова кого-то святого из огромной книги, чтобы заметить эту шапку.  Джисон пригляделся: шапка была натянута на самые глаза. Парень был незнакомый, но в то же время, его лицо сочетало в себе кучу качеств, увиденных на других людях, и ничем не выделялось. Длинные, будто у куклы, ресницы, темные глаза, радужка сливается со зрачком, тонкие губы, бледная кожа – отличительная черта каждого несчастного, выросшего вдали от солнца. Немного похож на японца, немного похож на кота. Он был странно одет: поверх водолазки под горло — черный колючий свитер, узкие джинсы и длинная юбка поверх, скрывающая ноги. Носки тоже красные. В общем и целом, этот модный ансамбль не защитил бы от холода, но, по всей видимости, был создан, чтобы скрыть худобу странного парня. Он смотрел на священника так внимательно, будто ждал его ошибки и должен был продолжать молитву, сохранять ее непрерывность.  На лице незнакомца, в отличие от всей толпы, был написан неподдельный интерес к происходящему и, как ни странно, что-то вроде скорби крылось в сведенных бровях, морщинках в уголках глаз и надломе рта. Один раз посмотрев на него, Джисон не мог отвести взгляда. Совершенно простое, не особенно привлекательное, но в то же время грустное лицо этого парня приковало его к себе. Не зная о нем ровно ничего, можно было с уверенностью сказать: ему жаль Джонни.  Парень, напоминающий святых с мозаик и икон, тем временем, видно, почувствовал, что на него пялятся, и отвлекся от священника. Он посмотрел на Джисона, а Джисон посмотрел на него. Их взгляды столкнулись, и вместо того, чтобы отвести глаза, Джисон продолжал смотреть. Этот зрительный контакт был необходим, он, будто спасательный круг, держал в чистоте разум и позволял не думать о том, что Джонни больше нет. Незнакомец моргнул первым и вернулся к своему увлекательному занятию, состоящему, видимо, в том, чтобы выжигать взглядом точку на лбу священника. Джисон смутился и отвел взгляд, но, как он и думал, теперь его внимание так или иначе возвращалось к красной шапке.  Похороны подходили к концу. Люди медленно утекали с кладбища, оставляя банальные гвоздики у надгробного камня. Почему-то казалось, что после молитвы люди должны аплодировать, словно на концерте, но пришлось отогнать эти мысли. Джисон сжал свою гвоздику в кулаке и тщетно пытался заставить себя сдвинуться с места. Но детский интерес заставлял его остаться, узнать, что будет дальше.  Он видел, как его мать в обнимку с отцом уходят, но не зовут с собой. Впрочем, ничего нового: если бы родные уделяли ему хоть толику настоящего внимания, знали бы, что ему не хотелось идти на эти похороны.  Кладбищенские рабочие осторожно приподняли гроб на специальных ремнях и опустили его в землю. Черная коробочка для тела идеально легла в отверстие в земле, будто деталька «Лего».  Джисон вздрогнул; он подумал о том, как с самого рождения люди идеально вписываются в общую систему, от стульчика в детском садике до инвалидного кресла в доме престарелых, подходят к окружающей реальности подобно винтикам. Даже Джонни, убившего себя семнадцати лет от роду в ночь на первое ноября, уже ждала эта дырка в кладбищенской земле, и его, Хан Джисона, тоже где-то ждет кладбищенский камень или урна с инициалами. Он будет расти, переживать, страдать или любить, а земля будет ждать… Джисон тряхнул головой. Доктор неоднократно говорил, что ему нельзя думать плохие мысли, что, когда становится погано, нужно представить что-то типа дамбы, сдерживающей поток сознания или зацепиться за хорошее. Джисон вперился взглядом в свою несчастную гвоздику и принялся считать до ста. Рабочие тем временем засыпали гроб землей.  Сначала земля бьет по крышке гроба громко, как если бросить горсть бисера на барабан, а потом, когда первый слой уложен, падает совсем тихо, слышно лишь кряхтение и вгрызание лопаты в грунт. Джисон успел досчитать только до семидесяти, когда заметил какое-то шевеление уголком глаза.  Чувак в красной шапке. Он стоял у ровного прямоугольника свежей земли и просто смотрел на камень с именем Джонни, так сильно засыпанный цветами, что имени не было видно. Джисон, стараясь шагать как можно тише, подошел и положил свою гвоздику в кучу.  – Как думаешь, с него сняли серьги? Джисон моргнул. Он не сразу понял, что говорит незнакомец, к тому же, со спины интонацию угадать было невозможно.  – Что, прости? – вежливо переспросил он.  Парень обернулся.  – Сережки, – он сделал какой-то странный жест около своих ушей, скрытых красной шапкой. – У него были проколоты уши, интересно, сняли ли с него украшения.  – Не думаю, – Джисон пожал плечами. – В могилу же при марафете кладут.  Незнакомец кивнул.  – И я о том.  – Он в любом случае не оставлял никаких записок, а друзей у него не было, вот и, – Джисон почесал мочку уха. – Гроб закрытый.  – Все гробы закрытые, нужно лишь подождать, – пессимистично заявил парень в красной шапке. Они немного постояли в тишине. Завывал ветер, где-то лаяла собака, у Джисона замерзли пальцы.  – Я Джисон, – наконец сказал он, протягивая руку.  Парень посмотрел на него, как на призрак:        – Вот как, – медленно выдал он и будто завис на пару секунд. Потом очнулся и пожал протянутую руку: – Минхо.  – Приятно познакомиться. Ты его знал? – Нет, – тут же отозвался новый знакомый. – Я не могу знать по имени всех самоубийц.  Джисон поразмыслил над ответом: – Я тоже ничего про него не знал, – выдал он. – Не думаю, что был хоть кто-то, знающий Джонни, кроме него самого, конечно.  – Но на похоронах было столько народу, – изумился Минхо.  – У нас редко кто-то так неудачно кончает с собой, – успокоил его Джисон. – Полагаю, все только разочарованы закрытым гробом. Чувак заслужил медаль, правда, он никогда раньше не выигрывал призов. Людям не интересен Джонни, им интересно, как выглядит парень, утонувший с порезанными венами и килограммом обезболивающего в желудке.  Минхо ничего не ответил, перебирая пальцами.  – Ты не из местных, – больше утвердительно, чем вопрошающе сказал Джисон.  – Не, я здесь, типа… Проездом.  Джисон хмыкнул. Окей, храни свои секреты.  – Может, пойдем куда потеплей? А то я скоро до смерти замерзну.         Минхо недоуменно посмотрел на него, потом заметил костюм и понимающе кивнул.  – Пошли.  Они двинулись прочь от кладбища. Мало-помалу разговор завязался вновь. Джисон не мог вспомнить, когда в последний раз говорил так много с незнакомым человеком. Они обсуждали все, что в голову придет: музыку, погоду, школу, фильмы, фотографии.  Дурацкое теплое слово «друг». Для него полагаются лучшие обстоятельства и лучшие люди. Оно слишком всеобъемлющее и слишком маленькое, чтобы выразить то, что на самом деле происходит. Джисон так и не понял, кем работает Минхо и кем ему приходится Джонни. Минхо даже фамилии своей не назвал. «Я что-то вроде специализируюсь на суицидах» – рвано выдал он, и, наверное, он пишет статью в колледже, поэтому Джисон не стал расспрашивать.  У Минхо был странный голос: не высокий, но и не низкий, а надорванный: когда он начинает фразу, в середине ее интонация меняется, дыхание кончается, и заканчивает предложение он совсем другим голосом. «Ему бы пошло быть певцом, – между делом думал Джисон. – Странно, что он не поет».  И надо сказать, что было абсолютно не понятно, сколько ему лет. Точно где-то между четырнадцатью и сто сорока пятью — это Джисон мог сказать уверенно. Глаза у него были слишком грустные, отливающие таким темно-коричневым оттенком, каким отливает старый разбитый рояль или скамейка в осеннем парке. Видок у пацана в целом был обиженный или даже какой-то обреченный, но не на кого-то конкретного он дулся, а на весь мир в целом.  — Дерьмовый городишко, — гордо сообщил Минхо. — Будто бог плюнул на землю — и плевок превратился в Стронгсвилл.  — Блин, бро, — покачал головой Джисон. — я тут всё-таки родился. Прояви уважение.  Минхо уставился на него с таким удивлением, что Джисон прыснул со смеху.  — Господи, так ты прикалываешься, — с облегчением выдохнул новый знакомый. — Подумал, тебе реально тут нравится.  — Ну нет.  В воздухе витало чуть заметное напряжение, какое зачастую бывает между едва знакомыми людьми.  — Так вы, — Минхо почесал голову через шапку. — Вы... учились вместе?  — А, да, типа того, в одной школе. Не думаю, что у этого парня вообще были друзья.  — Ты жесток.  — Это правда. Какой смысл врать, он же мёртв. И потом, — Джисон шутливо пихнул Минхо локтем, — ты ж все равно меня никогда не увидишь.  Минхо опять воззрился на него. Ему можно было дать мировой приз по умению пялиться.  — Представь, если я, например, убийца, да? Или какой-нибудь говнюк, или священник, или простой официант, но ты, ты этого никогда не узнаешь, — воодушевлённо продолжал Джисон. — Я буквально могу рассказать тебе всю свою жизнь. И смыться.  — Звучит отлично, — кивнул Минхо. — Давай.  — Не понял?  — Расскажи мне свою жизнь. Я могу тебя хоть весь день слушать.  Теперь уже пришла очередь Джисона удивляться.  — Ты чего, ебанутый? Кому вообще интересны чужие проблемы, чел?  — Буду слушать тебя весь сраный день, — спокойно сказал Минхо.  — Ну... окей тогда. Вот, например... Они дошли до городского парка. Сильный осенний ветер сдул тяжелые облака, и на чёрном картонном небе появились точечки звёзд — крохотные, как бриллианты в серьгах матери. С Минхо и вправду было легко, он слушал и изредка задавал вопросы, но в общем держал себя как человек, которому редко выпадает с кем-то поболтать. Джисон рассказал ему про свой любимый фильм, цвет, как делал татуировку и что сначала наливает в тарелку молоко, а потом кладёт хлопья. Потом рассказал про барабаны. Было тяжеловато — всем друзьям Джисона было похуй на эту историю.  Матери не нравился грохот, ее раздражал как сухой стук палочек, так и надрывный звон тарелок. Барабанная установка путешествовала по дому Хан как утренняя почта — из комнаты Джисона на чердак, оттуда в чулан, а из чулана в подвал. Джисон пытался заниматься, когда родители не дома, но мать всегда была дома. Ритм барабанного бита помогал ему затыкать голоса в голове. Руки уставали и покрывались кровавыми волдырями. Ему это нравилось. Матери — нет.  «Хан Джисон, немедленно прекрати этот шум!» «Это слишком громко, ты что, сам не слышишь? Будь добр, подбирай время и барабань, когда я не дома!» «Ты что, совсем меня не слышишь?! Джисон! Джисон!!» — Джисон?.. Земля вызывает Джисона. Джисонни, приём!  — Ой, — Джисон очнулся. Оказалось, он опять слишком сильно задумался и завис на пару секунд. — Прости.  — Все в порядке, — Минхо чуть заметно улыбнулся. — Я тебя понимаю.  Они сели на единственную лавочку в парке, где не работал фонарь, и Минхо, явно с замешательством, стянул с себя шапку. Волосы у него были средней длины и серые, пепельные, вытравленные и истонченные не то временем, не то многочисленными осветлениями. Вообще Джисон терпеть не мог блондинов, но у Минхо были изящные черты лица (так можно говорить?), и ему шло. Острые скулы, линия челюсти, синяки под глазами и складка между бровей — он не выглядел, он был истощенным.  С темы о барабанах разговор снова перетек в русло Джонни.  — Суицид надо просто принять, я считаю, — пожал плечами Джисон. — Он сделал единственный доступный человеку выбор, и я принимаю его.  — Это неправильно. Суицид — не лекарство от проблем, — возразил Минхо.  — Ещё какое лекарство. Никто не знает, что будет потом. Что, если ничего?  — А что, если все? Уходя из жизни, ты забираешь с собой огромный кусок жизней других людей, ты исчезаешь как личность, твоих эмоций и мыслей больше не существует. Это ужасно — проиграть самому себе.  — Я бы не грустил, если бы ушёл, — задумчиво сказал Джисон. — Умереть проще, я осознаю, что поступаю, как трус, но мне все равно. Меня же уже нет.  Минхо внимательно проедал его взглядом. Он странно отреагировал — никак, просто молчал. Обычно, по опыту Джисона, люди неловко отводили глаза или переводили тему. Людям неловко слушать о любых проблемах, кроме их собственных.  — Подоконники, веревки и ножи привлекают меня только ночью, — наконец выдал Минхо. — Когда приходит утро, уже не так страшно. Главное — дождаться восхода.  — Ты позитивный, — улыбнулся Джисон. — Это мило.  — Мне... Никто такого никогда не говорил.  — Но это правда.  — У меня нет друзей. Так уж вышло, что мне комфортнее с мертвыми.  — Теперь нет, — Джисон запрокинул голову и уставился в небо. — Теперь тут есть я.  Осенняя ночь окончательно расстелила над ними свою черную скатерть. По темному небу пролетел, гудя, самолёт. Джисон проводил его глазами:  — Черт, поздно уже. Пора мне.  — Подожди, — немного громче, чем следовало, окликнул Минхо.  Недоуменный взгляд: — Что такое?.. — Не убегай. — Брови Минхо упрямо сдвинулись, он повернулся к Джисону всем корпусом и вцепился в него взглядом. Приказной тон звенел в ушах. — Тебе не нужно бежать. Останься.  — Какого чер... Глаза Джисона закрылись сами собой. Сильная волна сонливости накрыла его, будто одеялом. Сникла на грудь голова, расслабились руки. Минхо лишь сморщил нос, а потом откинулся на спинку скамейки.  — Останься со мной, — напевал он тихонько. — Тебе не нужно бежать.  Тёмная, словно вода глубокого холодного озера, осенняя ночь продолжалась. 

🪦

Впрочем, у ветра были и свои преимущества. Он сдул тяжелые облака с городка, забрал с собой туман и даже заморозки. Поэтому солнце взошло по расписанию, и лучи его плавно разлились по городу, обнажая все недостатки, мусор и старые вещи, свойственные уходящему году. Хэллоуин только прошёл, так что кучи внезапно ставших ненужными тыкв все ещё мирно покоились на задних дворах — их всем было лень убирать. Деревья под солнечными лучами казались какими-то особенно обнаженными, а у их искривлённых стволов лежали кучки золотисто-гнилых лепестков.  Когда город проснётся, хозяевам серых домов придётся сдувать листья с газонов, выкидывать мусор и идти за молоком. А пока солнце освещало бардак и беспорядок, будило Стронгсвилл неожиданным светом и совсем не грело, ведь на дворе, как-никак, стоял ноябрь.  Джисон вырубился буквально на пару часов, — его тоже разбудили солнечные лучи. Вначале ему показалось, что это ночник у него в комнате, и он даже почувствовал запах кофе с кухни, но потом его обдало холодным ветром. Пришлось просыпаться.  От скамейки гудели спина и ноги. Он с усилием встал и потянулся. Он не помнил, как его угораздило уснуть на улице, но куда больше его интересовало голубое-голубое небо, чистое и безоблачное, от которого явно тянуло первыми морозами. Джисон поёжился. Он посмотрел на свои руки и нервно хихикнул: он все ещё был в похоронном-выпускном костюме. Надо двигать домой.  Джисон выбрал кратчайший путь по такой же безликой улице, как и все остальные в этом городе. Он шёл, пинал камешки и глазел на окна домов — безликие стеклопакеты, скрывающие своих мирно спящих обитателей от холода. Впрочем, сам Джисон не особенно мёрз, казалось, его тело окоченело настолько, что потеряло всякую способность к ощущениям. Внезапно, он заметил впереди своего нового знакомого.  Минхо возник из воздуха, как это бывает во сне или в фильме ужасов. Вот его не было — и вот он стоит, нарочито-беззащитный, напротив большого старого семейного дома. Джисон прищурился: ветер дул недюжинный, но одежда на Минхо не шевелилась. Его щеки покраснели от холода, но он лишь сильнее кутался в тончайшее шелковое кимоно с цветами, — замену странной водолазке накануне.  — Хей! Хе-ей! — крикнул Джисон. Улица проглотила его приветствие.  Минхо продолжал пялиться на дом. «Вот странный, — подумалось Джисон. — Это же дом семейства Ли. Там в это время года никто не живет…» — Привет, — оглоушил Минхо, когда Джисон подошёл к нему вплотную. — Не люблю эту улицу.  — Ты же не местный? — уточнил Джисон.  Минхо моргнул, отвлекаясь: — Почти местный, — сказал он странным голосом. — Раньше я жил в этом доме.  Джисон почесал затылок.  — Не знал, что у миссис Ли есть дети.  — А их и нет, — подтвердил Минхо. — Больше нет.  «Чудик, — с недоверием мелькнуло в голове Джисона. — Настоящих чудик. Сломанный весь какой-то, будто мозаика, из кусочков слеплен... Кто же он такой?..» Минхо повернулся и вперился Джисону прямо в лицо своим тяжёлым взглядом. Это было странно, ведь... — Вот черт, — дружелюбно оскалился Джисон. — У тебя голубые глаза!  — Правда? — Минхо рассеяно потянулся перепачканными в чём-то пальцами к векам.    — Честное слово! А вчера были карие... — Я вообще каждый раз новый, — хмыкнул он. — Не хочешь прогуляться? Он был просто мега-странный. Джисону было холодно не из-за погоды, нет — ему было холодно из-за Минхо, его странных глаз и улыбки, которой можно было вскрывать консервные банки. Мысль о походе домой как-то сама собой вылетела из головы. Минхо привлекал — как привлекает страшная горка в аквапарке или незнакомая ветка в компьютерной игре.  — Конечно, чувак. Куда угодно.  — Я ещё кое-что должен спросить, — лицо Минхо было таким сосредоточенным и серьёзным, что Джисон подумал, не спросит ли он о том, ест ли Джисон на досуге людей. — Ты же Джон?  — Джисон.  — Джисон, — Минхо удовлетворенно щёлкнул пальцами. — Точно. У меня отвратительная память на имена. Сейчас утро, — с вопросительно-утвердительной интонацией сказал он. — А утром пьют кофе. Пошли.  У Джисона не хватило духу сказать, что он не особенно любит кофе, потому что Минхо повернулся и быстрым шагом двинулся вглубь города. На мгновение ему даже показалось, что солнечные лучи проходят сквозь тонкую фигурку в кимоно, будто сквозь стеклянную призму на уроках физики, и весь мир преломляется. Входит простой, серый и ослепительно-честный, а выходит новый, причудливый и странный. Если бы это была сказка Кэролла, то Минхо не был бы Алисой. Минхо был бы Белым Кроликом.  — Иду, иду, — пробормотал Джисон и помчался следом за странным пареньком, не отбрасывающим тени.  Минхо и впрямь напиздел насчёт своего происхождения — потому что ни один уважающий себя приезжий понятия не имел о крохотном ресторанчике, притулившемся за кинотеатром в центре городка. Джисон почему-то решил не заходить внутрь, ему не хотелось случайно пересечься со знакомыми, ведь разговор бы сто процентов пошёл о Джонни.  Через некоторое время Минхо вышел к нему на холод. В руках он держал два огромных стакана с совершенно дьявольскими порциями кофе с молоком.  — Вкус кофе прекрасен, но непонятен. Ты должен прожить его горечь, понять его. И только тогда сможешь насладиться им в полной мере. — Не слишком ли претенциозно? — Джисон взял один и недоверчиво понюхал его. Не пахло ничем, кроме осеннего мороза. — Может, там, откуда ты, люди и придают кофе значение, но тут он на вкус как машинное масло, и эффект имеет такой же.  — Я не издалека, — возразил Минхо, с явным удовольствием делая глоток. — Ближе, чем ты думаешь, дальше, чем ты можешь себе представить.  — Может, сходим к озеру? — неловко предложил Джисон, пока Минхо без тени смущения допивал свой кофе глоток за глотком. — Посмотрим, замерзла ли вода. И куда делись утки.  — Куда захочешь, — улыбнулся чудик, и выкинул пустой стакан в мусорный бак. Затем сорвался с места и двинулся прочь, а Джисон выбросил свой стакан и потрусил следом.  Все равно ему никогда не нравился кофе.  У озера было тихо, как и полагается ранним утром. Окруженное с одной стороны далеким лесом, а с другой — грубыми берегами безо всякой возможности спуститься к воде с целыми конечностями, оно рябило и переливалось под солнечными лучами. Тело постепенно привыкало к холоду, и Джисон перестал его ощущать. Минхо в его тонкой накидке явно было все равно.  Это озеро славилось своей непредсказуемостью. На тонком льду проваливались зимой дети, летом незадачливых рыбаков утягивало в омуты, рыба была сплошь заражена какой-то дрянью, а купаться оказывалось невозможно из-за торфяников. Но снаружи, озеро сверкало нетронутой красотой, симметричностью ряби под порывами ветра и странным, неестественным покоем.  Минхо с размаху плюхнулся на холодную землю и уставился вдаль. Джисон, поразмыслив, сел рядом.  Единственный след человека, который озеро позволило в себе оставить — это пирс, деревянный, потемневший от старости и какой-то тоненький, будто удочка в проклятые воды, откусанная монстром наполовину. Джисон иногда приходил сюда после школы. Всегда — один, изредка — с рюкзаком, где покоилась пара валунов, вытащенных со школьных клумб.  Он был довольно маленьким и тощим для своего возраста, когда мальчики растут, как весенние клены. Без камней в рюкзаке он бы ни за что не утонул, а безжалостное озеро, скорее всего, сыграло бы злую шутку, и ни омут, ни вязкое дно не помогли бы Джисону упокоиться с миром.  Впрочем, валуны всегда оставались нетронутыми, а он возвращался домой сухим, и единственным, что он хоронил в этом озере, была его надежда.  — Никаких уток, — подтвердил Минхо. — Улетели в лучшие края.  — Ты хотел сказать, в теплые края? — улыбнулся Джисон. Минхо посмотрел сурово.  — Я сказал то, что сказал.  Джисон прикусил язык.  — Ты не любишь это место, — скорее утверждая, заметил Минхо. — И все равно предложил прийти. Я подозреваю, что дело не в утках.  — Нет, — вздохнул Джисон. К странностям Минхо привыкнуть было так же легко, как к озеру-убийце. — Я ненавижу все в этом городе. Куда не пойди, будет паршиво.  — Звучит странно, учитывая то, что это твой дом.  — Почему? Дома можно ненавидеть все стены и углы.  — Но тут нет углов, — Минхо развел руками. Под тонкими рукавами мелькнули тонкие запястья. — И стен нет. Это — город. Нельзя ненавидеть место. Можно только ненавидеть себя.  — Тогда я собрал бинго, — Джисон горько ухмыльнулся. Снова клонило в сон. — Я ненавижу и город, и это озеро, и кладбище, и школу, и Джонни, и себя.  — Ты не убивал его, — Минхо взъерошил прическу, с удивлением уставился на пару длинных волос, ненароком выдранных.  — Я ненавижу его за то, что у него получилось. Просто вдумайся, — Джисон, не отдавая себе отчета, впился пальцами в свои рукава. — Он порезал вены. Промах. Выпил таблетки. Снова промах. И только в воде он захлебнулся и умер. Во сне, черт бы его побрал. Как это, интересно, вообще называется? Преступная небрежность?  — Это называется «выбор».  Джисон повернулся к Минхо лицом и зло на него уставился.  — Прости?  — Ты сам так сказал. Вчера. Помнишь? «Выбор». Я просто повторяю твои слова.  — Да, но я имел в виду суицид в целом. Он выбрал, вот умница. Прямо герой дня. Но как можно было так много раз ошибиться в самом простом действии, которое от него вообще требовалось сделать? Как… — Почему ты сердишься?  Минхо перебил. На его лице не было интереса или возбуждения. Только приподнятые брови выдавали то, что заданная им фраза была вопросом. Джисон с усилием подавил внутри себя злость.  В конце концов, Минхо ни в чем не виноват.  — Я не сержусь. Прости. По крайней мере, не на него.  — Не извиняйся, — Минхо встал с земли. Кимоно было все в песке и сухих травинках. — Ты сердишься на себя, — опять со спокойной уверенностью патологоанатома продолжил он. — Потому что он — там, а ты — здесь.  — Я… — Пошли. Это озеро на тебя дурно влияет. Прогуляемся до школы, не против?  Джисон тяжело поднялся и в последний раз взглянул на серебрящуюся гладь. Озеро манило — как всегда, обманчивой водой, собственной опасностью и беспощадностью. Злое и суровое ко всем, кто этого не заслужил. Никогда не дающее того, что по-настоящему нужно.  Впервые в жизни Джисон подумал, что из этого озера никогда не доставали трупов самоубийц. Только нечаянных жертв.  Минхо тем временем уже утопал в сторону школы. Вздохнув, Джисон пошел следом. 

🪦

Серое здание школы казалось меловым рисунком на фоне голубого неба. Все еще было холодно, ветер сдувал кожу с лица и почему-то чесалось в носу. Минхо, чьи глаза при ближайшем рассмотрении как-то сами по себе стали отливать изумрудом, поманил Джисона за собой к школьным воротам — ржавым, покрытым потрескавшейся краской, но все еще ровным и незыблемым, словно само время. Для Джисона впрочем, время, как и школа, ассоциировались со страданиями.  — Сегодня нет занятий, — сурово заметил Джисон. — А без нужды я стараюсь сюда не соваться.  — А почему? — поинтересовался Минхо, обхватывая створку ворот рукой. Он повис на железной балке цветной тряпочкой в виде мальчишки, и Джисон тут же подумал, что на его ладони, наверное, останутся грязные следы.  — Серьезно? Все ненавидят школу.  Минхо, не переставая виснуть, сообщил: — «Ненавидят». Такое сильное слово нельзя растрачивать попусту, а ты только этим и занимаешься. Никогда не думал, что ненавидишь так много вещей, что со временем сама ненависть теряет смысл?  Джисон нахмурился.  — Нет. Хорош быть странным.  Минхо, во время очередного пируэта, повернулся к нему лицом.  — Тебе не нравятся странности?  Джисон потерялся. Он не знал, как ответить, хотя и чувствовал, что ответить стоило.  — Я… — Пойдем внутрь, — предложил тот, сползая прямо по длинной решетчатой створке. Ворота в ответ издали противный скрежещущий звук старости. — Разве не чудесно увидеть всегда кишащее народом место — пустым?.. Выбор слов Джисон не одобрял, пока обреченно плелся за Минхо к школе. «Чудесно». Нет ничего чудесного в этом здании, классах, партах или шкафчиках. Пропахшей отчаянием и вчерашней кашей столовке, вечно скисших туалетах, витающем в воздухе бесконечном призраке меловой тряпки. Джисон с опаской смерял знакомые стены взглядом. Школа была грязно-серой, нечестной, грубой и безжалостной. Впрочем, сейчас, лишившись своей начинки, чудовище не представляло опасности, оно просто свернулось калачиком на мерзлой земле и ожидало.  Прямо как толпа на кладбищенской земле. Унылое, промозглое чудовище толпы.  Он вздрогнул. Помимо подслеповатых черных окон, в которых четко отражались голые ветки деревьев, на него смотрел Минхо. В глазах последнего, несмотря на новоприобретенную лазурную зелень, плескалась такая же безысходная тьма. Минхо смотрел странно, и смотреть на него в ответ всегда было как смотреть на реалистичный портрет: вот-вот, кажется, и оживет. — Ты идешь?  — Тут я. Думаешь, охранники тебя пропустят?  — Думаю, это не самая главная наша проблема.  Минхо скользнул в щель между приоткрытыми дверями, Джисон просочился следом. Турникеты и рамки были выключены, пост охраны пустовал, только здоровенные часы в холле спокойно шли вперед, секундная стрелка проворачивалась, всегда такая медленная, когда на нее смотришь, и смертельно быстрая, как только отворачиваешься.  В окна бил осенний ветер. Холл заливали солнечные лучи. Джисон видел раздевалку младших классов — злачные поля боя с забытыми мешками из-под обуви и зловонными завалами в углах, видел плакаты с вдохновляющими цитатами на стенах, табло с ежедневными новостями, сейчас, правда, отключенное от сети. Он был готов поклясться, что завтра, как только школьники снова наполнят нутро чудовища своей живительной энергией, под табло появится злополучная фотография с незнакомым лицом, в черной траурной рамке, и непременно с ленточкой, рядом поставят вазу с гвоздиками и придумают памятную надпись.  «Вечная память…» «Безвременно почившему…» «Юному Дж…» Джисон стоял, замерев посреди холла, не отдавая себе отчета в том, что стоит так довольно долго. Минхо тронул его за плечо, Джисона знатно тряхнуло.  — Ты как? Держишься?  — Не за что, — кисло улыбнулся Джисон, пытаясь выгнать из головы образ мертвого школьника на фотографии. — Тут даже хуже, чем у озера.  — Там хотя бы знаешь, что тебе угрожает, — понимающе кивнул Минхо. — Тут опасности нет. Пока. Ну, или уже.  Джисон смотрел, как он пересек холл и встал под табло. Прямо там, где Джисон представил памятный мемориал.  — У вас довольно старая школа, — неожиданно громко сказал Минхо. Его голос прокатился по паркету и растворился в тишине витающих в воздухе пылинок. — Целый храм для воспоминаний.  — Ага, — Джисон передернул плечами. — Хуевых воспоминаний.  Он развернулся и пошел прочь от входа, вглубь школы, вопреки сжимающемуся в животе комку тревоги. Холл сменился длинным коридором с бесконечной вереницей шкафчиков. Погнутые дверцы, разноцветные наклейки, рисунки и граффити — это не скрашивало коридор, это не делало шкафчики привлекательней. Тюрьма всегда оставалась для него тюрьмой, и дело было вовсе не в учебных буднях. Дело было в том, кому эти шкафчики, коридоры и граффити принадлежали.  Он скосил взгляд. Бумажка повисла на обрывке скотча, липнущая к дверце.  «Стукач!..» — чирикнула она ничего не поясняющей надписью, и Джисон стиснул зубы.  Минхо материализовался за левым плечом.  — Иногда я думаю, любил ли он кого-то. Джонни, — пояснил он в ответ на недоумевающий взгляд.  — Он прямо поселился у тебя в голове.  — Думаешь? А, может и так. Так, любил ли? Влюблялся хоть раз? Он ведь уже никогда не полюбит, понимаешь, — тонкие пальцы скользнули по дверцам шкафчиков, оставляя черный грязный след. — Смерть такая штука. Расставляет все точки по местам.  Джисон хмыкнул. Он скользнул носком ботинка по полу, раздался характерный пищащий звук.  — Даже если любил, то явно недостаточно.  — А достаточно — это сколько?  — Достаточно — это если бы он остался жив.  Минхо фыркнул.  — Чепуха. Столько поэтов убивались из-за любви — это было таким трендом еще какие-нибудь сто лет назад!.. А ты утверждаешь, что, мол, если бы он любил, то не убил бы себя?  — Не совсем. — Джисон остановился перед одним из шкафчиков. Пустая, немного погнутая жестяная дверца. Пустая — потому что так проще счищать злые надписи. Погнутая — потому что к ней довольно часто прижимали человеческое тело. — Если бы его любили достаточно, он бы жил дальше. Для меня все так просто.  Минхо наблюдал, как он спокойно вводит комбинацию от замка и заглядывает внутрь.  — «Достаточно» — это сколько, Джисон?  Джисон нащупал внутри тетрадь, открыл, пробежался глазами по строчкам. Эссе для отборочных в колледж.  — Я не уверен. Если бы меня любили достаточно, я бы понял.  Он захлопнул дверцу шкафчика, сам вздрогнул от резкого звука. Минхо даже не повел бровью, только прислонился плечом по соседству. Джисон смотрел на него спокойно и немного отстраненно, почему-то представляя, какой бы была его жизнь, если бы Минхо учился вместе с ним в этой школе. Если бы они так же обсуждали всякую ерунду каждое утро. Ходили вместе обедать. Сбегали с уроков. Может, даже ходили бы вместе на озеро.  Минхо улыбнулся. У него была очень красивая, хотя и странноватая, как и все в нем, улыбка. Мягкая, но с острыми углами. Приятная, но как будто издевательская.  — Любовь никак нельзя измерить, Джисон, — сказал он. — Ты бы никогда не понял, достаточно ли тебя любят, или отдаешь ли ты сам все, что можешь отдать. Это не так работает.  — Ты-то, конечно, знаешь лучше, — ощерился ухмылкой Джисон. Минхо неожиданно стушевался.  — Тут я заврался. Прости. В этом я ничего не смыслю.  Они двинулись дальше по коридору. Минхо заглянул в один из классов, скучающе зевнул: — В пустынных местах нет смысла. Почему-то люди придают все пустому смысл, не думаешь?  Джисон покачал головой, краем глаза замечая знакомые парты кабинета биологии. Его парта всегда была крайняя. Поближе к двери. Путь к отступлению. Он всегда жил на полшага в спасительном коридоре.  — Мне нравятся горы, леса, пустыни… В них есть свой смысл, своя правда и честность. Им не нужны люди.  Продолжая идти по бесконечному коридору, он продолжил: — И, знаешь… я прожил не так уж и много, чтобы строго судить. Но я ценю дружбу больше любви. Или, может, дружба — это и есть любовь? Высшее проявление любви — быть рядом, потому что вы были созданы для того, чтобы быть рядом. Я не знаю. Я не уверен, что умею дружить. Или любить, если уж на то пошло.  — Нельзя «уметь» делать то, чему нельзя научить, — мягко сказал Минхо. — Это же не соревнование: кто лучше дружит, кто лучше любит.  — Не соревнование? — изумился Джисон. — В таком случае, почему я все время проигрываю?  — Потому что жизнь — сложная. — Минхо встал на месте, будто в нем закончился завод, как будто в плюшевой спине перестал вращаться ключик. — Жизнь полна непредсказуемостей. Сражений. Людей. Смысла. Это просто то, как оно есть. Если ты живешь, то ты справляешься с трудностями. Это процесс.  Джисон долго молчал. Казалось, что двери открытых классов расплывались в сплошную длинную линию. Паркет, потолок, даже плакаты и лампы — все это окружило его, словно орбита. Когда он понял, что хочет сказать, он заговорил.  Джисон поднял взгляд. Черные зрачки, слившиеся с радужкой, метнулись по белкам снизу вверх, прилипли к векам и сфокусировались на лице Минхо со всей жестокостью, на которую были способны.  — Я быстро ломаюсь. Понимаешь? Почти моментально. Я не держусь под давлением, я не выношу тяжести. Мне трудно даже подняться с кровати, мне трудно порой даже открыть рот. Иногда кажется, что я родился уставшим. О каких сложностях ты говоришь? Я не вижу смысла ни в этом всем, ни в том, что будет дальше. — Жестокость быстро сменилась усталостью. — Слушай, я не знаю, кто ты и что тебе от меня нужно. Но будь ты даже самим дьяволом — мне нечего тебе отдать. У меня ничего нет, а если когда-то и было, то сейчас уже ничего не осталось.  Минхо стоял против света, заливающего школьный коридор. Тени скрыли его лицо, выделили пушистые кончики волос.  — Ты не так уж и далеко от правды. Хотя мне ничего от тебя не нужно. Все, что у тебя было, ты уже отдал.  Джисон хмыкнул. Получилось горестно, будто он о чем-то сожалеет, хоть это было не так.  — Я ничего не отдавал.  — Ах, да, тут семантическая ошибка, — Минхо каким-то образом стал ближе. Как — неясно, но Джисон слишком устал, чтобы задавать вопросы. Он просто смотрел в черное пятно, заменяющее Минхо лицо. — Ты забрал. Забрал свою собственную жизнь. Помнишь?  И тогда Джисон вспомнил.  — О, — только и обронил он. — Точно.  Его не завертело в потоке воспоминаний, он не испытывал ностальгии, злости или бессильной тоски по упущенному. Он словно проснулся от долгого-долгого сна и все, наконец, встало на свои места. Все, что его тревожило, что не сходилось в голове, подобно сложной мозаике, неожиданно оказалось таким простым и понятным, что он не мог ума приложить, как же упускал очевидное так долго.  Джисон опустил взгляд на рукава своего костюма. Они были идеально ровными: из-под пиджака выглядывали белые обороты рубашки. Ни пятнышка. Он всегда хотел уйти красивым и чистым.  Коснувшись мочек ушей, он с изумлением нащупал в одной металлическую звездочку, а в другой — колечко. Их и впрямь не сняли. Даже не смыли лак с ногтей, хотя он и потрескался. Даже не перекрасили волосы — розовый локон лез в глаз. Джисон улыбнулся самыми кончиками губ.  Он подошел к Минхо поближе. Тот выступил из тени и сейчас Джисон впервые увидел настоящий цвет его глаз. Черный. Обычный, пустоватый черный, будто ветки деревьев, на которых никогда не набухнут почки и не прорежутся листья, потому что лето ушло и уже никогда не вернется.  — Кто ты? — просто спросил он.  — Если я отвечу, все закончится, — предупредил Минхо.  — Для меня все равно уже закончилось, — пожал плечами Джисон. — Хотя, должен признать, было приятно поговорить с кем-то перед… Ну… Самым концом.  Минхо наклонил голову на плечо. Он смотрел на Джисона так, будто сейчас он был самым важным человеком на свете. Важнее звезд в небе. Важнее алмазов и золота. Важнее ладана и смирны. Важнее войн и важнее мира. Важнее надгробия на кладбище Стронгсвилла с именем, которое Джисон так и не дочитал до конца.  — Работа такая, — наконец мелодично сказал Минхо. — Иногда, когда я прихожу… Я нахожу таких заблудившихся, как ты. Таких же забывших. Или попросту напуганных. Или злых. Или… — он запнулся. — Или брошенных. На самом конце света они бродят, непринятые тенями и непринятые живыми. И тогда я говорю с ними. Хотя по трудовому договору и не обязан.  Джисон рассмеялся, неожиданно сам для себя.  — Ты работаешь по трудовому договору?  Минхо выглядел страшно оскорбленным: — Вообще-то, я ценю свои права!  Джисон посмеялся еще немного. Это был странный смех: то ли искренне-веселый, то ли надрывно-болезненный, но не искусственный. Кому, как ни Минхо, было знать, что на краю жизни люди неспособны лгать.  Выдохнув, Джисон спросил: — Это тяжело? Я имею в виду… Работать с такими, как я?  Минхо поплотнее запахнулся в шелковое кимоно. Он стиснул зубы так плотно, что под тонкой кожей щек стало видно желваки.  — Сам как думаешь?  Джисон прикусил язык. Он хотел что-то сказать, извиниться, попросту уйти, но знал, что два варианта из перечисленных трех ему больше недоступны. Он вздохнул.  — Я бы хотел, чтобы это закончилось не в школе.  — Прости. — Минхо отпустил себя из своих собственных объятий. — Ты встретился со всеми своими страхами, Хан Джисон. Толпа. Озеро. Дети. Теперь, когда все кончено и все грани стерты, тебе пришло время уходить.  — А как я узнаю, что делать? — всполошился Джисон. Минхо говорил слишком холодно, и все происходило слишком быстро.  Минхо пожал тонкими плечами.  — Ты просто поймешь.  Джисон продолжал смотреть на него. Ничего не происходило. Минхо прятал взгляд. Впервые Джисон задумался, — почему он так выглядит? Была ли эта внешность чем-то, что Минхо выбрал, или время вытесало из него то, чем он стал?  — Знаешь, Смерть, — задумчиво произнес Джисон, протягивая руку и касаясь кончиками пальцев перепачканной кисти Минхо. — У меня был еще один страх.  — Я знаю, — металлически донеслось от Минхо.  — И даже я сам его не признавал.  — Я знаю.  — Я боялся любить. И дружить. Боялся стать слишком близким кому-то, потому что знал, что… — Джисон потерялся в словах. Как сказать вслух то, что он каждый день прокручивал в голове? —…знал, что однажды я… — Это не проигрыш.  Неожиданно Минхо ответил на его прикосновение, цепко скрутив пальцы Джисона в своих. К собственному удивлению, Джисон прекрасно ощущал чужую руку, даже чувствовал холод мерзлой кожи.  — Я не могу тебя винить, — сказал Минхо с такой болью, что сердце Джисона в тот же самый момент разбилось на сотни тысяч осколков. Это было так больно и страшно, так ужасающе несправедливо и неправильно, что все вокруг померкло. Если бы у Джисона до сих пор функционировала нервная система, он бы абсолютно точно умер еще раз — от всего разрушительного чувства вины, которое захлестнуло его с головы до ног. 

Что я наделал…

— Что я наделал?.. — Поздно, — мотнул головой Смерть. Он еще раз сжал руку Джисона в своей. — Если хочешь, ты можешь идти прямо сейчас. Ты готов.  — Я не уверен, что хочу.  — Боюсь, это решать уже будешь не ты.  Джисон потянулся к нему — не зная, зачем. Сейчас вокруг стояла кромешная тьма, будто картинку стерли и посередине остались только они двое. Минхо оставался последним рубежом, последней гранью, за которую Джисон мог зацепиться.  — Не надо, — Минхо отшатнулся от него. В пустых черных глазах Джисон впервые увидел настоящий ужас. — Не делай мне больно, пожалуйста.  Мольба настигла Джисона так внезапно и остро, что он тут же разжал пальцы. В глазах темнело. Смерть прижал свою руку, за которую только что цеплялся Джисон, к груди.  — Прощай, милый Джонни… Прощай, Хан Джисон.  И тогда все вокруг померкло и исчезло, и осталась только тишина. 

🪦

Говорят, озеро до сих пор нечаянно убивает людей. Туда приходят те, кто потерял надежду или те, кто надеется ее отыскать по ту сторону холодной поверхности воды. Иногда заблудившиеся в своих мыслях, те, кто отчаянно сражается внутри собственной головы, видят на берегу мальчика. Он сидит, кутаясь в кимоно, на оборванном деревянном пирсе — том, на который было невозможно забраться. Он сидит, независимо от времени года, глядит на ту сторону озера, или на небо, или просто дремлет, но никогда не смотрит в воду. Может, оттого, что потерял способность отражаться, а может, оттого, что боится увидеть то, что озеро ему покажет.  Никогда нельзя сказать наверняка, скорбит ли он, или попросту раздумывает. В один момент он там, а в другой — исчезнет, и появится через год, или два, или сто, или двести… Так или иначе, озеро разрастется и затопит собой долину, поля, город, будет расти и расти, пока не встретится с океаном, и тогда наступит конец времени.  До того самого момента мальчик будет приходить к озеру. Он будет ждать, или грустить, или вспоминать, или размышлять.  И что бы не смотрело на него со дна, смотрит на него с надеждой.