Медея

      Есть целый ряд ситуаций, с которыми не хотел бы столкнуться ни один профессиональный герой. Вызов на адрес, по которому находится твой родной дом — один из самых кошмарных.       Нет информации о том, что это чья-то атака, но известно, что его дом и территорию вокруг охватил большой пожар. Помимо того, что причуда Энджи идеально подходит для подобной ситуации, опасность нападения на его семью со стороны преступника или злодея, имеющего личные счеты со Старателем, существует всегда. Это не говоря уже о том, что никто не собирается останавливать «обеспокоенного» отца от того, чтобы примчаться на помощь своей семье.       Нельзя сказать, однако, что он всерьез обеспокоен. У троих его домочадцев ледяная причуда — даже без специальной подготовки, этого достаточно, чтобы защититься от огня. Старший сын, в какой бы бунтарской фазе он ни был, какое-то время проходил под его присмотром подготовку для учебы в ЮЭЙ: рождение маленького Шото и то, что Энджи явно отдавал ему предпочтение, возлагая надежды на героическое будущее новорожденного мальчика, конечно, плохо отразилось на Тойе, но Энджи знает, что сын не оставил бы свою семью в опасности.       Его лишь немного волнует состояние Рей. Семейный доктор упоминал что-то о послеродовой депрессии, необходимости консультации у психиатра и подобной ерунде, да и новость о том, какое будущее Энджи готовит для своего младшего сына, почти заставила её взбунтоваться. В последние несколько недель она вообще вела себя нетипично, устраивая истерики на пустом месте, крича о том, что она не позволит ему отнять всех её детей, но Энджи надеется, что хотя бы здесь она сможет собраться и вести себя как нормальная мать.       В конце концов, эта женщина уже подарила ему четырех детей, да и в целом он успел достаточно к ней привязаться, так что ему не хотелось бы менять её на кого-то еще.       В худшем случае погибнут только немногочисленные слуги, но, скорее всего, ущерб ограничится только собственностью, и в этом нет ничего страшного. Вещи всегда можно заменить.       Людей — нет.       К тому моменту, когда он прибывает на место, то с досадой морщится, глядя на то, как плоды его трудов и его собственность погибают в огне. Это не пугает его — он уже не раз видел, на что способна эта стихия, но рожденный с такой причудой, как у него, привык скорее обращать её мощь себе на благо, а не видеть, как она работает против него.       С искаженным и злым лицом, он идет в ту сторону, где стоят машины полиции и скорой помощи, где суетятся герои, медики, а пожарные отчаянно борются с огнем. Разумеется, тут же собралась и толпа зевак — эти, конечно, всегда слетаются на чужое горе, как мухи на дерьмо. Уже на подходе он слышит уродливое всхлипывание, похожее на какой-то искаженный вой, и тут же узнает голос жены, чувствуя, как его покидает часть напряжения.       По крайней мере, Рей тут — одной проблемой меньше. Осталось только найти детей.       Облегчение, однако, сменяется раздражением, когда Энджи подходит ближе и отчетливо понимает, что у его супруги дичайшая истерика: она не в себе, кричит какую-то околесицу, и медики с трудом удерживают её, пытаясь успокоить. — Это я! Это всё я! Это я их у…       Энджи раздраженно сжимает кулаки и хватает первого попавшегося пожарного за грудки, рассчитывая выяснить, где его дети, какова текущая ситуация или, по крайней мере, где ему искать человека, который может ответить на все эти вопросы.       Вопли Рей всё еще мешают ему сосредоточиться, не говоря уже о том, что ему почти стыдно за то, как она себя ведет. Рационально Энджи, конечно, понимает, что она, наверное, испугана и вообще винит себя в том, что недосмотрела за детьми — что, к слову, вполне заслуженно! — но сейчас совсем не время устраивать сцены!       Супруга настоящего героя не должна закатывать такую отвратительную истерику! Она должна быть примером, образцом поведения! Где, черт побери, её покладистость, спокойствие и самообладание, за которые он вообще взял её в жены?!       Между тем в собравшейся толпе нарастает волнение, которое не по душе Энджи еще больше — он видит, что люди перешептываются между собой, передавая какую-то свежую новость и злится из-за того, что является, судя по всему, последним, кто знает о том, что происходит. У него дурные предчувствия, и болван-пожарный, который не может сказать ему ничего толкового, только выводит из себя. Энджи отпускает, почти отбрасывает его от себя, когда видит идущего к нему человека, который, судя по форме, является капитаном этой бригады.       Наконец-то кто-то, кто должен быть более компетентным. — Тодороки-сан, — говорит мужчина, когда понимает, кто возвышается перед ним, и что-то в его голосе неприятно царапает Энджи.       Он уже слышал этот тон прежде — много, много, слишком много раз. Этот оттенок сочувствия, демонстрирующий то, насколько говорящему жаль сообщаться эти новости, маскирующий хорошо скрытую досаду от того, что именно ему приходится нести эту неприятную ношу.       Энджи знает, какими будут следующие слова. — …мне очень жаль, но…       После «но» следует короткое объяснение о том, что к тому моменту, когда Энджи только-только прибыл на место действия, они уже смогли наконец-то прорваться и потушить восточную часть дома: ту, в которой находились жилые комнаты — спальни, если быть совсем точным. Тела к тому моменту были неузнаваемы, но их количество, размеры, место обнаружения и позы, не оставляли надежды на то, что это мог быть кто-то другой.       Мужчина перед ним продолжает говорить, но Энджи его больше не слышит. На мгновение его оглушает, ослепляет… убивает ядерная вспышка мгновенного ужаса и горя.       Мертвы.       Все четверо.       Мертвы.       Прямо в своих спальнях, прямо в своих постелях, застигнутые пожаром во сне.       Мертвы.       Энджи вдруг не может дышать.       Он думал, что знает, что такое настоящая потеря. Знает, как она выглядит, видел тысячу раз, заглядывая в чужие глаза, может сказать, какая она на вкус — горькая, оседающая удушающим пеплом в глотке.       Это не так.       Он был дураком, он больше вообще ничего не знает.       В целой вселенной нет ничего, что могло бы возместить ему сейчас то, что он потерял за одну ночь, за какие-то несколько часов. Пока он был там, на своей работе, спасая чужие жизни, его собственные дети были оставлены, чтобы заживо сгореть под крышей дома, в котором должны были быть в безопасности.       Где-то на фоне всё еще слышатся крики убивающейся Рей, которые приводят его в себя. Верно, его жена всё еще жива.       Ему всё еще нужно быть сильным хотя бы для неё. — Как… — хрипит он, — почему они…       Вопросы формируются на его языке даже раньше, чем возникнуть полностью в сознании: почти на автомате — он уже задавал такие много раз в своей жизни. Горюющий отец уступает место опытному герою, заставляя винтики в голове крутиться, заставляя молниеносно подмечать несоответствия.       Как огонь мог вспыхнуть так быстро и охватить такую большую территорию? Почему они все были в своих спальнях, когда начался пожар — по его прикидкам в доме только-только должен был состояться ужин, а до поздней ночи, когда семья расходилась по постелям, еще было далеко? Как случилось, что никто из четырех не проснулся, когда вокруг ревел огонь? Где в это время была Рей и почему она единственная, кто смог выжить? Как маленький Шото мог остаться где-то там, в своей кроватке, если Рей смогла выбраться? Почему…       Стоп.       Где в это время была Рей… и почему она единственная, кто смог выжить?       Энджи холодеет, несмотря на то, что вокруг разворачивается огненный ад. — Это я! Это всё моя вина! Это сделала я! — доносятся до него обезумевшие крики.       Энджи поворачивает голову, чтобы посмотреть — по-настоящему посмотреть на жену, которая всё еще слабо сопротивляется в руках удерживающих её медиков, пока не замечает, что он наконец-то уделяет ей своё внимание.       Ему кажется, что он видит её впервые в жизни — и это зрелище внезапно пугает матерого героя так, как не пугал ни один злодей.       Его насквозь пронзает жгучей ядовитой ненавистью, которая светится в пронзительно голубых глазах.       Всё это время она вовсе не плакала, понимает он. — Это всё я… я это сделала! — шепчет она одними губами, выглядя при этом торжествующей, а потом громко и безумно хохочет.