Пока есть выбор

1928 год.

      Пересекая австрийскую границу, я невольно думала о матушке и о родном Гальштате, что у подножия величественных Альп. Данное мною слово более в Вену не возвращаться — было безбожно нарушено. Но у Адольфа слыли тяжёлые и довольно занятые дни, а мне лишь оставалось уповать на безвольное брожение по знакомым сердцу улочкам и томительное ожидание. Мне неимоверно хотелось, чтобы эти четыре дня пролетели как можно скорее. Австрийская столица давила на меня своей огромностью, разношёрстными людьми и косыми взглядами. Конечно, немногие тогда знали, кто такие Адольф Гитлер и его супруга, потому мне, вероятно, взгляды эти мерещились, но от щемящего чувства в груди и тревожного неудобства отделаться было весьма и весьма затруднительно.       Время близилось к вечеру, когда небо на западе очистилось, и у горизонта заалело зарево, готовое вот–вот разгореться и тут же потухнуть, уступая место тёмной пелене ночи. В воздухе витал фруктовый аромат, смешиваясь с духотой летнего вечера. Вдохнув полной грудью, я поправила шляпку и, окинув прощальным взглядом знаменитый Дунайский канал, решила, что моя прогулка подходит к концу. Путь мой лежал на Шрайфогельгассе, где в неприметном гостином дворе мы сняли небольшую комнату.       Буду не права, если не скажу, что дела у Адольфа шли в гору из ряда вон медленно. С мая 1927 года деятельность НСДАП была запрещена. В начале 1928 года запрет был снят накануне выборов в рейхстаг, но результат партии был неудачным. Успехи в Берлине оказались скромными. Так же к нынешнему году австрийская национал–социалистическая партия была слабой, разобщённой и неэффективной. Мнения членов партии об отношениях с Адольфом и германскими однопартийцами расходились. И всё же, некоторые уже признавали в моём муже своего лидера. В будущем он хотел назначить своего наместника из Мюнхена, который должен привести австрийскую партию к полному повиновению. А пока что ему приходилось лично решать организационные вопросы с небольшой кучкой партайгеноссе. Вспоминая день, когда, будучи в Померанском госпитале, мы узнали, что наше новообретённое Отечество потерпело позорное поражение и приняло унизительные условия Версальского мирного договора, мне хотелось навсегда расстаться с мечтой о каком бы то ни было счастливом будущем, но судьба повернулась к нам совсем под другим углом. У Адольфа были время, возможности и верные спутники. Путь, уготовленный Богом, в которого он отнюдь не веровал, а я же — напротив — всею душой со времён войны, обещал быть тернистым, но достойным нашей великой цели. На протяжении вот уже шестнадцати лет я подставляла Адольфу своё хрупкое женское плечо, на которое опирался он настолько редко, что на душе было досадно. Мне не хотелось прослыть затычкой в каждой бочке, но столь мизерное участие в делах мужа совершенно не удовлетворяло мой нрав. Но Адольф был непоколебим в своей вере в то, что женщина в политику вмешиваться вовсе не должна. В этом вопросе мы боролись до последнего, и всё же я одержала маленькую победу. По возвращении в Мюнхен он обещал найти мне несложную работу в НСДАП.       Раз уж работа примерной фрау Гитлер с половником наперевес была не по мне... Права была матушка.       Фрау Вайс совершенно не связывалась со мною около четырёх лет. Не было её и на свадьбе. Глупо уверенная в том, что Адольф принесёт лишь несчастье, она решила раз и навсегда разорвать любые связи. Она питала к нему кристальную, ничем неподкреплённую ненависть. Никогда доселе я не видела подобного.       «Таких людей видно сразу. Беда тенью следует за ним», — последние, прощальные слова фрау Вайс отпечатались в моей памяти на долгие годы вперёд. И по сей день я шепчу их, когда мысленно возвращаюсь к матушке. Была ли она права? Я до сих пор не нашла ответа в своей голове. Прошли те года, когда я мчалась быстрее паровоза и не слушала никого вокруг, гонимая выдуманными идеалами. Однако же вряд ли наступит тот день, когда я разлюблю Адольфа. Или поверю матери.       Но все те гадкие слова, что она говорила... Я простила её.       Раз в несколько месяцев её второй муж, конечно же, в тайне, отправлял мне телеграмму. Или звонил. Сообщал, что в Вольфсбурге без изменений: все живы и здоровы. Меня никто не вспоминал, Адольфа и подавно. А если и вспоминал, то явно не добрым словом. До самой свадьбы я не оставляла попыток с нею примириться, поговорить и вразумить, но осталась ни с чем у разбитого корыта.       А я так желала, чтобы матушка увидела те огоньки неподдельного счастья в моих глазах, застала те минуты, когда на моих губах донельзя искренняя улыбка, когда у алтаря меня ждал самый дорогой на свете человек, с которым я была готова связать всю оставшуюся жизнь... Но она не увидела. Не захотела. И я простила, снова простила.       О дне нашей свадьбы в Мюнхене я всегда буду вспоминать с необычайным трепетом. Мы венчались, потому что я этого хотела. Адольф не выказал сопротивления, он был католиком по вере от родителей, просто не хотелось ему признавать, что кто–то там, сверху, вершит наши судьбы. Потому что мы сами должны быть борцами за своё счастье. Но позднее он признается, что там, под Ипром, когда был на волоске от смерти — молился горячо и охотно. Когда конец так близок и помощи просить уже не у кого — человек вспоминает о Боге, обращается к Богу, ведь уже не надеется даже на самого себя. И ещё не раз обстоятельства сложатся так, что мой муж застынет с молитвой на устах.

***

      Преодолевая ступеньку за ступенькой, я остановилась у двери. Та была чуть приоткрыта, и желтоватая полоска света проливалась на деревянный пол. Мною был услышан говор на повышенных тонах.       Я прислонилась позвоночником к стене, стараясь не издавать и звука. Прижала ладонь к алым губам и внимательно прислушалась: один из собеседников наворачивал круги по комнате — отчаянно скрипели половицы. Чуть повернув голову, я увидела в щёлку низкий и худой силуэт в классическом чёрном костюме, что почти не закрывал собою Адольфа, который сидел в кресле, закинув ногу на ногу, и, казалось, вовсе не слушал. По его безразличному взгляду я поняла, что собеседник, которого легко было узнать даже со спины, то был Геббельс, ему наскучил.       — Вы меня утомили, — Гитлер махнул рукой, стараясь выпроводить своего товарища за дверь. — Чего вы хотите?       Адольф познакомился с этим подававшим надежды писателем четыре года назад, в Мюнхене. Тот состоял в национал−большевистской фракции партии национал−социалистов. Не без усилий, но Адольф смог переманить Геббельса на свою сторону, хотя тот по началу брыкался и демонстративно шокировался взглядам моего мужа.       — Чтобы вы меня услышали, а не просто слушали — это разные вещи, — Геббельс вновь пустился в прочёсывание комнаты вдоль и поперёк. Я хорошо знала этот действенный способ: когда ты в движении — мысли формируются яснее и быстрее. Но от мельтешения Йозефа у меня, казалось, скоро закружится голова. Я отвернулась, не видя смысла в созерцании мужа и Геббельса, куда важнее был назревающий разговор.       — А я желаю, чтобы вы пошли вон и более не смели заводить со мною подобных тем, — голос Адольфа начинал звенеть в назревающей ярости. Что же могло его так вывести из себя?       — Я желаю фрау Гитлер счастья, а вы вскоре принесёте ей совсем противоположное.       — Вы говорите о моей жене, не забывайтесь. Вас не касается и никогда не касалась моя личная жизнь.       — В том, что вы собираетесь сделать — нет ей места.       — Ещё слово — и вам не будет места в Германии. Поверьте, я смогу это обеспечить.       — Вы просто глупец, что готов обречь супругу на страдания. И совсем не понимаете, что на неё может обрушиться.       Сердце застучало, как сумасшедшее. Так оглушающе, что я не слышала собственного дыхания. Интерес подслушивания вылился в желание немедленно ворваться в комнату и разобраться досконально в том, о чём они толкуют. Но мне лишь оставалось замереть, чтобы не быть обнаруженной.       — Что вы вообще знаете об Аннабелль? Что у вас с ней, ведь вы так уверены в своих словах...       Чуткий слух уловил, как Адольф поднялся с кресла. Приблизился к Геббельсу.       — Я встречался с нею в опере и только.       Звук удара и сдавленного стона оглушил меня подобно грому среди ясного неба. Я похолодела, сжимая и разжимая пальцы в немой панике. Раздумывая, броситься ли на помощь, но в следующую секунду сомнения улетучились, когда я услышала хруст ответного удара. Геббельс и не думал отступать, прижимая разбитый кулак к лицу. Багряная кровь сочилась по его тонким пальцам, но в него словно вселился сам дьявол — он предпринял очередную попытку наброситься на Адольфа, когда на его пути оказалась я.       — Герр Геббельс! — процедила я, теперь же делая шаг по диагонали — ближе и к мужу, и к выходу, чтобы в случае чего перекрыть Йозефу пути к отступлению. — Я требую от вас объяснений!       Адольф схватил меня за запястье, безуспешно пытаясь отодвинуть назад, шипя ругательства. Но меня как будто пригвоздили к полу: шок и решительность смешались в моей душе в такую гремучую смесь, что я готова была прибить этого писаку на месте же.       — А в опере мне показалось, что вы куда разумнее, фрау Гитлер.       Голос его засочился ядом.       — Простите?       — Вы ведь прекрасно знаете о планах своего мужа и поддерживаете его!       — А вы всё места себе не находите, герр Геббельс?       — Я определился, но есть нюансы, о которых я не могу молчать.       — У нас тоже есть нюанс — вас больше в НСДАП не видеть. Никогда, — Адольф сплюнул кровяной сгусток прямо на ковёр, утирая губы тыльной стороной ладони. Его взгляд не предвещал ничего хорошего и обещал мне не самый приятный разговор.

      — Фрау Гитлер, какая неожиданная встреча, — Геббельс учтиво поклонился, оставив лёгкий поцелуй на моей ладони.       — Добрый вечер, герр Геббельс. Тоже любите оперу?       — Определённо люблю. Вы без сопровождения?       — Герр Гитлер, к сожалению, не смог составить мне компанию.       — Тогда позвольте сопроводить вас. Так всем будет спокойнее.

      В напряжённой тишине проходили минуты. Я осторожно обрабатывала мужу разбитую губу, покуда Адольф понемногу успокаивался.       — Вздор, герр Геббельс и пальцем меня не тронул, — прошептала я, проводя ваткой по ранке. — И всё же... избавляться от такого талантливого писателя я тебе не советую. Он нам ещё пригодится.       Адольф не ответил, лишь покачал головой.       — Аннабелль...       В его глазах я считывала целую гамму эмоций и знала только один действенный способ, как окончательно его успокоить.       Я со всей нежностью взяла мужа за руку, переплетая наши пальцы.       — Вспомни площадь Ам Хоф, любовь моя, Адольф, — мои губы нашли его, целуя осторожно, невесомо. Он ответил мне с таким же трепетом. Учащённое дыхание постепенно приходило в норму.        — Я помню, Аннабелль, каждую секунду помню.       Моих губ коснулась лёгкая улыбка. Я положила голову ему на плечо.       Нас ждали великие дела и попросту растрачивать время на злость не было смысла.

Венский инцидент чета Гитлер будет помнить ещё долгие годы, в частности сам глава семьи. Но Аннабелль поспособствует тому, чтобы Гитлер отпустил ситуацию, и 13 марта 1933 года он назначит Йозефа Геббельса рейхсминистром народного просвещения и пропаганды, и, таким образом, тот станет самым молодым министром в правительстве. С одобрения мужа фрау Гитлер займёт пост заместителя министра пропаганды вплоть до весны 1939 года. И каждую минуту своей жизни будет верна Адольфу до самого конца.