Саркофаг

Нас разделили не сотни лет,

Не страны и вовсе не громкая проза.

Нас погубило не стадо овец, — их топот?..

Возможно, гудок паровоза?

Я б душу продал за в глазах твоих блеск,

В ответ ты боялся отдаться ва-банк мне, 

Жаль. Чувствам твоим я — убогий гротеск.

И вновь проиграю. Ты — ход при цугцванге.

«Цугцванг»

      Рану обрабатывать пришлось прямо на месте. Улица давно сгустила краски вечерней тишины, а в тренерской свет разливался приятно — мягкий, дружелюбный. Телу тепло, под ногами — устойчивый пол. Всё портил только навязчивый запах. Несло от рук Саске, в первую очередь, спиртом, затем кислинкой и немного химией.       — Не уходи в крайности, — процедил он, стоя над лавкой.       — Обещал не лечить, так не лечи, — высечено решил Узумаки, хотя, по большей степени, требовал элементарной молчанки.       Сотрясения, благо, не было, мутить давно перестало. Сейчас один дезинфицирующий раствор на коже щипал и шипел, оттого в голову не лезло ничто кроме этих злосчастных крайностей. Учиха к ним подвёл сгоряча, однако хвалить оказалось некого. Пока обрабатывал руки, говорил, что Наруто стал имбецилом. Вымачивая вату в жидкости, обещал, что останется шрам.       Сидя полубоком и прислонившись к стене плечом, Узумаки пытался не касаться тренера лишний раз. Говорил тот без дела, вероятно вообще не понимая, о чём зашла речь. «Крайности», — думал Наруто, — «они тебе лучше других понятны. Но ты их ревнуешь, желая остаться единственным и неповторимым».       Хочешь не хочешь, а местами друг друга не поменять. Страдали оба. Понимали это, потому и тяжелое дыхание звучало в ушах отражённым от стен многоголосием, выражая лишь стойкое безмолвие. Наконец-то пришло понимание.       — Будешь придурком, долго не проживёшь.       — Больно надо, — закатил глаза Узумаки. Мысль здравая, но говорить её стоило не ему. — Ты без меня столько жил, дальше как-нибудь справишься.       — Сам себе противоречишь, — Саске вновь сменил влажный валик с отёками крови, перво-наперво утерев побежавшую вниз дорожку.       — А тебе, будто, жаль?       Учиха повёл ватой выше, и Наруто ожидаемо дёрнулся. Травма на лице чревата вопросами на работе, ответов к которым пока не получалось найти. Рассечение узкое, не большое, но достаточно длинное и заметное. Саске вылизал его вдоль и поперек, однако наверху располагались сосуды, откуда и хлестало с большим соблазном, потому приходилось корпеть. Висок — особо хрупкое место, его поберечь стоило. Не подумал.       — Перестань, Саске.       — Да не выворачивайся ты! — огрызнулся Учиха. — Нехуй было...       — Перестань делать вид что жалеешь, — поправил себя Узумаки. — Просто вспомни. Я никогда твоей любви не просил и не буду.       — Так просишь ведь.       — Секс — не любовь, — весомо опровергнули, слегка отвернувшись.       — И зачем он тебе?       Потому что девственник? Стоило ответить, что давно вырос из возраста, когда подобное человеку льстит. Других вариантов Наруто, считай, не имел, но дело вовсе не в этом.       Парень ненароком укрепился в мысли, что первая любовь — навсегда, что выбор сердца ограничен, а любое первобытное чувство — акция одноразовая. Отсюда и травмоопасные последствия.       Говорить, конечно, об этом нельзя. Прочие глупости уже воссоздали массу проблем, так незачем подливать в огонь свежее масло. Засмеют — в лучшем случае, в худшем…       — Стоит у меня на тебя, — иной вариант Узумаки счёл в той же мере правдивым.       — Ясно, — бесцветно согласился Учиха.       Он аккуратно попытался уловить на лице подопечного признак волнения. Не заметив беспокойного напора в мыслях и в ожидании, Саске придавил валик к коже настолько сильно, что дезинфицирующий раствор закапал Наруто на плечо. Чесаться кожа стала спустя только пару секунд, потому сам Узумаки сначала и не понял, почему вдруг промокла одежда, а лицо Учихи приобрело мятеж в своём выражении.       Волновался Наруто о многом. Например, о звёздах, привлекавших внимание и не дававших спать по ночам; о мыслях, что в действительности питали бессонницу и заставляли на те смотреть. Волноваться всегда есть причины, как минимум о спонтанности жизни, но рассуждениям о похотливой физиологии там места не дано. Стои́т— и стои́т. Саске-то проблему не разделял.       — Что с этим дальше планируешь делать? — поинтересовался Учиха, наконец отодвинув жгучую вату от вспухшего места. Надавил, правда, на ещё одно — душевное.       — Не знаю, — признался Наруто, косо взглянув исподлобья. — Дрочить и вытираться. Устроит?       — Я не об этом. Ко мне приставать бесполезно, ты выгоришь рано или поздно.       — Альтернативы?       — Найди себе пару. Как минимум, получишь секс. Как максимум, — теорию вечного счастья.       — Стать тобой предлагаешь? Говорить: теряйся во мне, но не трогай. Как ты себе это представляешь?       Внимание Саске переключилось на чуть хмурый лоб Узумаки — смотреть ниже не позволяло нечто, заплевавшее изнутри совесть. Манера говорить выходила у Наруто в своеобразный бросок интуиции, что после, отпечатавшись безапелляционным «Теряйся», напомнила ночи прошлого, скупые объятия в темноте и разделённый надвое духовный вакуум.       Любовь, — говорил. Какая ж это любовь? Издевательство, — называл её Саске.       Люди правильно считают, что тот, кто любит, должен разделять участь того, кого он любит. Узумаки утрировал выражение целым периодом жизни, но отражал так естественно, что теперь не возникало сомнений: шёпот в ночи, уговоры кошмаров — всё принадлежало путанице его неокрепших, но уже проржавевших проржавевших чувств.       Любить и быть любимым — значит оказаться на одном берегу, а берегов на переправе такое множество, что зная точный путь, не перейдешь, не ошибившись. Наруто думал, что дело вообще не в этом. Тянулся к мосту, державшему контакт, из последних сил. Со своей стороны вечно отстраивал концевую опору, копил слова, что пожирало боязливое молчание, складывал в мешки, а после высыпал в ведра с тягучей односторонней связью и получал раствор, коим заливал устой, подливая всё больше и больше нового. Так он создал конструкцию, давно переставшую служить частью моста.       Это была насыпь — неровная гора, на которую иногда удавалось взобраться и оттуда, с высоты плоской вершины, рассмотреть сторону Саске. Сколько времени прошло с начала строительства — одной судьбе-негодяйке известно, и продолжалось бы подливание дальше, если бы не досадное наблюдение, открывшее глазам правду. Саске уже не было на той стороне, и вскоре его помост растрепало коварной рекой, оборвав верёвки и унеся половину досок вдаль по течению.       Узумаки привык думать, будто все те годы, что он строил мост, Учиха только удалялся. Что уходил Саске медленно, вечно оборачиваясь. Интересовался его процессом, поливал идею свежей росой и дожидался прироста. Гигантская насыпь горы Наруто пугала, должна была впечатлять и Учиху, только в действительности тот её даже не видел, потому как никогда не смотрел в сторону моста, ища иной переправы.       Саске слышал возню за спиной, вместе с ней Наруто без умолку щебетал. Он предлагал помощь и, протягивая руку, высовывал нос за пределы устойчивого строения. Ему хотелось быть нужным, требовалось доказать свою необходимость миру и близкому человеку, потому как самому себе он пользы никогда не приносил. Наруто предлагал помощь, а Саске видел, что помощь нужна ему самому. И уходил он оттого, что спасать себя человек должен сам, оттого, что мозоля своей фигурой чужие зеницы, лишь поддерживал смертельно опасную идею моста, по которому путь повёл бы Узумаки в противоположную от нужной сторону.       Знай об этом, Наруто сказал бы: «С милым и в шалаше рай». Дураком был и уважал он идею полнейшего отречения, — лишь бы сердце не ныло, лишь бы душа не была одинокой. Прельщала стабильность однократного выбора. Однако Саске считал, что воля бойца проявлена в его результате, в изменчивости, применимой на практике с острым умом. Дырявая лиственная крыша шалаша на сей аргумент тянула, мягко говоря, слабо.       Любишь человека — делай приятно. Стань удобным, иначе останешься с краю. Но разве любовь принуждает? Разве обязательство делает её чистой? Наруто давно усомнился в состоятельности этого плана. Оказалось, что любить равно услуживать. Значит подражать образу, что любимый на любящего навесил, привадив к ответственности. А Узумаки не мог так. Справился бы по-своему, если бы дали время. Но неудача в том, что Саске осознал это первым.       — Я закончил, — Учиха скользнул краем пальца по влажной щеке и, прикоснувшись к линии челюсти, оборвал руку вниз.       — Раньше ты был человечнее, — огорчённо прошептал Узумаки, смотря на пасмурный и затёртый временем профиль. — Душкой был, а сейчас стал кем-то другим.       — Раньше и ты любил молча. Не трогал.       — Тогда ты постоянно был рядом, — уверенно возразил Наруто. Правдивым оставался лишь не до конца осознанный факт, что страх потерять прежде заставлял прибегать к осторожности.       — Потом перестал, — принял сей вариант Учиха, и синтетическая улыбка мазнула по тонким губам. — Завязывай столько думать. Нет ничего постоянного, просто вспомни об этом.       — Не моя вина… Чувствовать к тебе это.       — Но выбор твой.       Наруто отмахнулся и, по инерции огладив шероховатый пластырь, скупо глянул на дверь в душевую. Крайности, Саске, — повторил про себя он. Крайности были в каждом, лишь отторгаемые личной неспособностью их принимать.       Он сам внял пути похоти. Решил, что спустя век разлуки, ступая по шагам непредсказуемой интуиции, способен исправить воцарившийся в мире бардак. А кто-то другой наверняка бы сначала подумал, подобрал бы ключи к навесным замкам, кои Учиха повесил на вход в своё сердце. Этого «кого-то» наверняка уважал и ветер, и сумасшедшая свобода, бросившая вызов традиционному стечению будней. Выбор не сопротивляться чувству…       — Мне бы не хотелось видеть тебя с кем-то другим, — выжидающе обернулся Наруто, у шкафчика с личной одеждой заметив, как Учиху всего передёрнуло.       — Мы больше ничем не связаны.       — Я умру, Саске, — серьезно заверил он.       И не смогу тебя ненавидеть, — так ведь?       — Начни лечиться, — холодно посоветовал Учиха.       Будь у Саске хоть что-то, отдалённо напоминавшее кручёный туман внутри Узумаки, он бы сказал точно так же? Наруто знал, что произносил его рот далеко не то, о чём думал мозг. Знал, что не мог ошибиться, и всё равно не имел достойного аргумента, ведь пациент в глазах лекаря навсегда остаётся больным.       Спустя лишь пару минут тихой возни, Учиха застегнул замок просторной, но тонкой куртки и деревянным кивком указал на дверь. Об исключительности этого разговора, Узумаки подумал намного позже. Лишь идя по сухому прикатанному снегу, он попытался разобрать доводы Саске.       Сила жизни в давлении, с коим жмёшь на кровоточащий разрыв. Упорство никогда не подводило идущего, разве что шаги замедляло, и делались те неравномерными, косыми.       Существование по той же теории переставало являться бессмысленным. Пока дышало убеждение в некогда постижимом, пока имелась цель и мотивы ей следовать, — влажное нагноение продолжало расти, а человек не имел права бродить с этим. В действительности он либо умирает, либо терпит второе рождение.       Воспаление это — Саске. Его слова, его заморозки и прошлое. Наруто отчетливо понимал, что должен был высказать то, кем «другим» Учиха в реальности стал, однако с сокрушением обнаружил, что теперь все слова вдруг вылетели из головы.

***

      Не трогать души просто не способны. Каким бы чёрствым и перебитым ни стал человек, потерять полную эмпатию к миру возможно только умерев. К этому заключению Наруто пришёл накануне, однако рассуждение дало куда больше новых вопросов.       День в ресторане оказался на редкость пустым, что и заставило Узумаки стоять рядом с баром, бездумно рассекать взглядом полки с бутылками и скучающе прислушиваться к одиночному разговору за стойкой. Фигура бармена скрывалась за контурным светом, что очертил только линии его плеч, а лицо утаил плотной тенью.       Тот, с кем он говорил, сидел прямо напротив и улыбался отчасти лентяйски, дежурно. Посетитель — мужчина лет сорока, одинокий и крепко сложенный, однако показавшийся, на первый взгляд, совершенно никаким, пока не открыл в диалоге тему философского наблюдения.       Вещал, мол, то ли социум, то ли хроническая мания к психологии навязали уму страх перед неугодным ответом. Получив его раз, существо теряется. Два — видит взаимосвязь. Три — уже не говорит, опасаясь сломаться. Страх этот не позволяет людям поднимать вопросы о важном, чем рушит многократные цепочки будущего, оставляя только пару последовательных ходов. Мужчина приводил доводы, рассказывая о жене, с которой разошелся на днях. Говорил, что сердце его терпеть её холод устало, а, сказал бы об этом тогда, — стоило только душе заболеть первыми симптомами, — столкнулся бы с истиной многими годами раньше. По сему выходило, что и разрешение у внутреннего конфликта всегда имелось, да воспользоваться им человек решил только в крайний момент.       Стоило бросить того, кто не счёл нужным разделить тягость любви; подумать, отчего же глупый страх пред разрывом намного сильнее понимания неизбежно проваленной жизни? Терпение поменяет карты в колоде — вот на что все надеятся. И сейчас мужчина сожалел, оставался истерзанным, в крайней степени одиноким. Не факт, что под крепкий градус его окончательно расклеенные чувства оказались ценнее или твёрже, но, в завершение приведенной морали, он посоветовал бармену не ступать по тому же пути, выбирая спутников к жизни с большей внимательностью.       На этом моменте Узумаки слушать устал. Слишком уж скорбно и по-живому говорил мужик, словно горькими помоями растирал пригретые уши. Жутко напоминало это что-то своё...       Учиха отрицал всё. Буквально каждую живущую внутри мелочь, ставшую равным им выходцем детского дома и новым, куда более осмысленным поводом разойтись. Рычагов давления у него оказалось множество. От простых и убогих «борись» до уничижительно серьёзных «со мной — бесполезно».       За что стоило бороться, Наруто до сих пор понимал крайне смутно. Разряды и соревнования имели необходимость, когда было с чем и за кого...       Сизые тучи плыли по мрачному февральскому небу. Целый день, возможно, даже не первый, оно сыпало влажными ледяными осколками на шапки и полушубки простывшего народа. Подойдя к окну ближе, Узумаки остановился, едва касаясь ладонью стекла. Подумал сначала, что скоро станет теплеть. Или нескоро — смотря с чем сравнивать. Было бы так же с Учихой: имей Саске те же времена года внутри, чтобы по календарю холодеть, а после снова обращаться лицом к свету, — тогда Наруто определённо нашёл бы возможность связаться с его сердцем, объяснить ситуацию, в конце концов, по-людски. В подходящий момент, — чтобы не так, как однажды у входа в спортивный клуб, чтобы на этот раз Учиха не надумал неизвестных комедий, а любимого оппонента, убого вставшего на роль «никого», уже не смог выбросить из партитуры в той последовательности, как и сам исчез прежде, замаскировавшись блестящим памятником.       Нарцисс он. Потухающий и промёрзший по чьей-то вине; желтеющий ровно у края гранитного выступа. Будь воля простить, Наруто его бы не слушал как и этих двоих. Ушёл бы за дверь, а после и вовсе — прочь, ведь сам за дыханием давно перестал следить, подозревая, что Саске об этом знает. Рваное оно. И принадлежало давно не Узумаки.       За время бесцельного простоя зал не пополнел. Наруто ещё долго прозябал бы часы у стены, смотрел бы в окно и руки не знал куда деть, если бы за дверью внезапно не зашумели приглушённые голоса.       Сакуру на перекуре уже потеряли. Узумаки обернулся в сторону, откуда вышла знакомая, небрежно поправляя пряди растрепанной ветром челки, и ничего примечательного в ней по-прежнему не нашёл. Выглаженная, чистая форма, аккуратная прическа с той же лентой и нежный, едва заметный макияж. Однако примечательное имелось у самой ситуации, потому как следом в пустующий зал вошёл Суйгецу.       — Наруто? — удивился он, остановившись в полшага от девушки.       Узумаки поправил закатанный к локтю рукав и принципиально для себя улыбнулся.       — Вы откуда знакомы? — поинтересовалась Сакура. Её причудливый вид и динамичная, незавершенная поза говорили скорее всего о лёгком замешательстве. Глядела она вровень груди Суйгецу, не имея сил задирать голову выше.       — Мы в одной группе тренируемся. Наруто у нас новенький.       — Вот как… — казалось, что приняла новость быстро. Официантка совсем по-другому взглянула на коллегу, вновь заимев беспристрастность рабочей заботы, а после упёрла ладони в бока. — Посетители были?       — Нет, — Узумаки не лгал, но на секунду свёл брови.       — Тогда я на кухню.       — Девушка моя, — обратив внимание на смуту в лице Наруто, объяснил Хозуки. Оба продолжали следить за тем, как Сакура уходила в глубину коридора, правда, Суйгецу картина наскучила раньше, потому тот вернулся вниманием в зал. — Захожу иногда… Куда сесть-то можно?       — А… Да куда угодно.       Узумаки вяло махнул рукой в сторону центральных столов и пригласил за ближайший. Администратор не показывалась с самого утра, тоже заняв чем-то время. Странный день, — как однажды заметил Суйгецу. Странный и на редкость безлюдный.       — Когда у тебя соревнования? — полюбопытствовал Наруто, кое-как опустившись напротив. Что угодно могло стать опорой неугомонным рукам, однако он предпочёл держать их под столом, сжатыми в крепкий замок.       — С Какаши сегодня встречусь, уточню. Недели через две, не раньше, — рассудил Хозуки.       — Какие сейчас нужны документы?       — А ты ехать собрался? — удивился напарник. — Давно пора, конечно, — добавил он тише, скорей для самого себя. — Но ты серьёзно настроен?       — Я… Был бы не против, — своеобразно соврал Узумаки.       — Нужны данные регистрации, личные, спортивный разряд, — перечислил Суйгецу, а Наруто и не знал, сохранил ли разряд, без причины и следствия убежав в прошлом с ринга, или тот давно подчистили, удалив. — Твой пол, разумеется. Спортивная организация и обязательно данные тренера.       Тут то Узумаки напрягся. Документы Саске давно перестали являться чертой его компетенции. Имени и фамилии мало, а прочего он и в помине не знал, не имея представления ни о новой дате рождения, ни о городе — ни о чём. Взгляд, брошенный в сторону боевого напарника возымел эффект отличный от первоначально закравшейся цели.       — Сколько Какаши лет? — осторожно поинтересовался Наруто.       — Тридцать с чем-то. Тридцать один, вроде бы. Но ты не думай, друг, — вполне однозначно растолковал этот взгляд Суйгецу. — С ним надо лично согласовать, иначе аннулируют твою заявку.       — Мне бы тогда… — прошептал Узумаки, как снова зашумели чужие шаги, и волевым шагом в зал заступила Сакура.       — Ризотто не будет, у них сегодня беспоточное производство. Бефстроганов и чай тебе. Чёрный.       — А Наруто? — вопросительно вскинул Суйгецу.       Девушка обращения не поняла и многозначительно выгнула бровь, посмотрев на коллегу. Узумаки её опередил, скучающим тоном оповестив:       — У нас обед по расписанию. Ты не думай об этом, ешь.       Суйгецу не возражал. Задребезжали звоном приборы, тогда как Наруто снова поработила тягость дилеммы. Есть он не хотел да и не смог бы, отказавшись от обеда этим полуднем.       Договориться с Саске — очередной способ изощрённого самоубийства. Методов тьма, однако каждый включал широкую классификацию рисков.       Возникал справедливый вопрос. Зачем соревнования? Силой мериться с новыми звёздами? «Вряд ли, ты к этому склонен», — подсказывал утомившийся внутренний голос. Скорей уж доказывать опыт, перебитый годами, чтобы Учиха, если не вспомнил тернистый путь, где плечом к плечу выбивали друг другу суставы, так познал нечто новое. Правильно только поставить его на ступень, где удержаться невозможно, а вместе с тем — не выйдет и упасть. Саске терпеть не мог скользкой неопределенности, с самого детства выбивая себе путь по вкусу, либо отказываясь от похода вовсе. Так он должен был сделать выбор. Вернуться в строй вместе с прошлым или навсегда оборвать проржавевшую связь…       Наруто следил за тем, как вилка в руках Суйгецу протыкала податливые ломти мяса, а представлял на их месте другое. Отождествлённо улыбался, потому что на ступень Учиху он возможно поставит, но дальше широкоформатная картина явит замешательство, где, кто из них ещё поскользнётся — вопрос-ловушка.       — Вы свободны? — нарушило относительную тишь среди трапезы.       — Тен-Тен, — Узумаки узнал мелодичный голос и сразу же обернулся.       — И ты здесь, отлично. У нас тоже нет никого, я бы от кофе не отказалась, сделаешь?       Наруто кивнул, с ожиданием посмотрев на Суйгецу. Впрочем, парню дела до этого не было, он медленно ел, лениво отвечая на вопросы Сакуры, тогда как Узумаки порывисто вышел из-за стола.       Стоило чем-то отвлечься и замять открытое дело, пока голова снова не затрещала назойливой ломотой в висках. Он чётко помнил, что подруга любила капучино, остальное перекладывал в руки автоматизма.       — Что сегодня происходит? — осведомился Наруто, принеся чашку кофе. Девушка выбрала соседний столик, не решаясь сесть рядом с парой людей.       — Аномалия. Управляющая предупреждала о крупном мероприятии в городе, но, как это связано с нами, я не поняла.       — Связано, — в задумчивости рассудил Узумаки. — Далеко отсюда, скорее всего.       — Как ты тут вообще? Нравится? — с первым глотком тёплого пойла, Тен-Тен моргнула и вернулась, что странно, заметно другим человеком. — Либо выглядишь живее, либо не виделись мы давно, — сомкнулись её губы, оставив взгляд беспристрастным.       — Сложно сказать. Коллектив больше, и работа такая, что в основном только бегаешь, — краем рта улыбнулся Наруто.       — Привыкнешь, — пожала плечами Тен-Тен. — На ресепшене ты своё отработал, может, оно и к лучшему…       — О чём ты? — настороженно уточнил Узумаки.       — Тебе были нужны перемены. Теперь ты их получил.       Формулировка вновь показалась Наруто странной. Он не помнил в себе этой сомнительной потребности, потому оставался уверен, что перемен ожидала только Тен-Тен.       Сделать выбор за него окружение пыталось систематически. Понимало оно или нет, зачем и как стремилось оборвать поводья самостоятельности, Узумаки по-прежнему выкраивал отголоски этой пробирочной заботы в самых неожиданных для себя местах.       — Наруто, — позвали из-за соседнего стола спустя пару минут. Суйгецу отобедал и теперь поправлял воротник старой куртки, стоя уже на ногах. — О соревнованиях можем вместе спросить. Я к восьми туда подъеду, добро?       — В зал?       — Да. Сакура сказала, что вы до семи.       Официантка не ошиблась, разве что не предупредила о вечерней инвентаризации, с которой бармену ещё пришлось подсобить. Попрощавшись с Суйгецу, Узумаки обратил внимание, как, возвращаясь к работе, Тен-Тен намеревалась спросить о чём-то ещё, однако ничего не сказала и молча ушла.       С наступлением вечера искусственный свет окрасил внутренность салона серебристым перебоем софитов. Чистым и нетронутым смотрелось место преломления лучей, где тёплый полумрак барной зоны столкнулся с горящим пространством широкого зала. В это время Сакура уже переобувалась, а Наруто изучал её высокие кожаные сапоги, сутуло сидя напротив.       — Ты на машине? — уточнила девушка, педантично очищая салфеткой носы небюджетной обуви.       — Нет, — с неясным доселе сочувствием опровергнул он.       — Тогда вместе пошли.       Протирала сапоги она, видимо, зря.

***

      Сегодня Суйгецу внезапно оборвал свои прятки. Наруто говорил о пустяках, лишь глубоко внутри тиская сердитые раздумья. А все остальные, кем бы казаться с утра ни хотели, в итоге обернулись малозначимыми слоями одной седой и тяжёлой работы.       Саске пока что не знал об этом, но и ему пришлось проходить всё сначала. Он штудировал квартиру в поисках необработанных и упущенных из внимания мелочей, выпивал чуть тёплую воду, молча следовал за узким ароматом чужого безумия и находил себя лишь обязанным повторять этот поиск. Смысла игра не имела, она оказалась выдуманной в процессе безделия, но, обнаруживая шерсть на полу и грязные кружки в углах, Саске подбирался к какой-то неясной и страшной разгадке.       Замеченные предметы менялись, излучая блёклый свет, что резонировал с плотной материей его маленького пространства. Учиха прислушивался и останавливался посреди комнаты, дожидаясь первой угрозы с чужой стороны, а после с удивлением ловил тонкие струи тепла от рассеянных брызг и думал ткнуть туда чем подлиннее, чтобы проверить на жизнеспособность. Интерес инстинкты перебивал, и Саске приходилось подползать ближе, дабы как следует рассмотреть причудливое свечение. Тогда он всё равно останавливался на расстоянии вытянутой руки, внезапно обжигаясь о грубый безвлажный холод. Лучи оборачивались лазером — белым, колючим, как и спокойствие его, — абсолютно эфемерным.       Неведомое во тьме зашипело, промолвив кратко и тихо, что было оно живым.       Чуть позже Саске отыскал источник энергии. Заметил, что куда чаще вспоминал себя, оказавшись именно у тумбы в прихожей, и в этот раз обернувшись, у ней пригляделся. На деревянной верхушке стояла рамка, плоским ободом держащая фотографию древних времен. Тьма не сгинула, она осмелела и вышла вперёд, загораживая собой прошлое. То сидело в этих мелочах, порой лая в голове затейливым тембром Пса, иногда воссоздавая бардак равный тому, что всегда находил в интернате. Ещё реже оно раздражало глаза улыбкой на фотографии, сделанной настолько давно, что уже и не помнил, отчего Суйгецу на ней сияет блестками на щеках, а у самого Саске нос в чём-то белом.       Свою жизнь Учиха спасал отчаянно. Потеряв нить основы, вывел простейший шаблон, по которому воспрещал говорить о вещах как о будущем, а о людях — сравнимо с покойными. Он и Наруто заставлял гнать в шею это живучее «былое», вычленять из себя по кусочкам и заворачивать в толстый пласт полиэтилена, чтобы в мусорном ведре обрезки не дали сок, чтобы им больше не пахло, даже лопни ведро. Но Саске почему-то не обратил внимания на связующие и не понял, что сам представлял его часть.       Он лгал кому-то больше, чем следовало, и с честью принимал тот факт, что благоразумие в конце концов аукнуло корысть. Прошлое — якорь, который следует отпустить. Не стоит пытаться вырвать воспоминания, необходимо только простить того, кем ты был.       Учихе не суждено примириться с этим требованием. Он не считал, будто пройденный путь роднее и безопаснее, ибо сотню лет не просчитывал варианты его ходов, не помнил, где сделал ошибки. Время пролетело мимо, по неосторожности зацепив его и оставив больной отпечаток на коже. Зато он лучше других знал любимое слово Наруто. Тот притащил его за собой, чтобы люди отведали, пожевали и разделили приём. Прошлое. Жрал его Узумаки столько, что и забыл поди какое оно на вкус.       Страшно другое. Стоило прошлому развернуться к Саске, снова приоткрыть скромно заслонённую дверь, как чем-то потянуло ему навстречу. Учиха не понимал, на кой чёрт двинулся с места, почему повернулся, но протиснулся в щель следом за ним и побоялся смотреть в глаза.       Я умру. — Стучало по затылку беспощадно. Виски терзало пружиной в попытке вспомнить.       Вряд ли Наруто знал, что мысли о смерти стали посещать его очень давно. Лет с четырнадцати, если не раньше. Так, воочию рассмотрев паутину, в которой замирали руки и ноги, глотая молочные лохмотья липких прядей ещё не изученной сердцем любви, Узумаки скрипуче выл, неспособный разобрать, кто их источник.       Учиху звали чужим в этой бездне. Он понятия не имел, как поддерживал ювенальный бунт и как стремительно лишался сравнений с мирским. Попав под раздачу чужого расстройства, Саске оказался вынужден выпиливать из полуночных кошмаров Наруто губительный наговор, считывать с его губ воспалительный шепот и просьбы остановиться, чтобы суметь успокоить, найти корень зол. Однако Учиха не успевал. Не догонял. Не выносил этой каши.       Сон будто всегда давался Узумаки с трудом. Детство вело Наруто молчаливым накатом, внешне не обретая различий с обычным ребенком. Но время решало по-своему, и Саске пережил нечто сложное, наблюдая взросление соседа. Он помнил ту неумолимо холодную зиму, когда порок оставил в покое последнее — скромность и, потащив в Ад за волосы, вытянул из Наруто жилы с кровавым хлюпаньем.       Учиха не спал, просто не мог заснуть под рваную дрожь, от которой, казалось, тряслись даже стены. Наруто было пятнадцать, а зима за окном выла белугой.       — Я умру… — повторял Узумаки сквозь беспокойный сон, прячась в руках, что неумело гладили, прикрывая глаза поверх красных век.       Влюблённость калечит душу. В том, что сны убивали именно началом любви, Саске не сомневался. Наруто вскрывал самое потайное и алчное.       — Мне… Тебя. Умру, — и всегда на момент затихал, чем успокаивал Учиху первое время. Правда, напрасно тот считал, будто приступ сорвался, ведь продолжение всегда сулило новый виток нескончаемой пьяной агонии, и Наруто выдыхал. — Ты уйдёшь?       Не днём, разумеется. В создании и здравии Узумаки притуплено созидал пространство, да говорил о таком неказистом бытовании, что Учиха порой задавался вопросу — а есть ли в их жизни то, о чём Наруто столь тонко переживал?       Сборником откровений была ночь. Ночь находилась местом и временем, когда он признавался. Бурлящей гущей тёмное его обволакивало с головой, таща в недры лихого помысла.       Саске испугался того, что там видел. В чертах лица — беспредел, в морщинах — болезнь, изводящую преждевременной старостью, а складках бровей и глазах — беспросветно. Если бы Учиха понимал глубину этой бездны, сумел бы разобраться в причинах, возможно вычленил бы те и поговорил напоследок. Однако любая мысль, начинающаяся с «если бы», — равна фантазии, а мечтанием жизнь не наладить.       Слова бесперебойным потоком выбивали разум Саске в колючую мишуру. Наруто трясло на руках, тело стыло, только части лица краснели всё больше, скупыми слезами орошая худевшие щёки от самых стиснутых плотно глаз. Свернуть бы шею, — думал Учиха. Свернуть, чтобы дальше не мучился. А у самого в ушах давно рокотало давлением, глаза с опаской следили за беспорядочным метанием чужих под тонкими слоями кожи, но руки продолжали применять только ласку.       Саске гладил светлые волосы, ложился рядом, позволяя схватиться за предплечья и зарыться мокрым носом прямо под рёбра. Он только и слышал, как сердце в чужой груди отбивало похоронный марш, говоря вкрадчиво, с гулом.       Боль. Молчание. Мука.       Страх перед новым сдавливал Наруто артерию, не разрешал дышать ни мелко, ни глубоко. Страх лишиться даже того, что изводило сейчас — невзаимности, ибо думал, что Саске слепой, помещал в колбу совести ощущение тайной вражды. Учиха же понял, что не боялся этого, а ненавидел. Возненавидел не Узумаки, а то травящее, что пожирало его изнутри и лишало рассудка. Слишком рано он столкнулся с изнанкой любимого всеми чувства. Слишком жутким оно оказалось, во плоти проступая синевой сквозь кости живого человека.       Только утром, уходя раньше срока, Саске снова думал о том, что должен сказать. Раскрыть Наруто правду, успокоить и впредь не жалеть. Он ведь не любил Узумаки той нежной романтикой, которой парень горел по ночам. Не ласкал от потребности влезть под самую кожу, чему Наруто с восторгом включил бы зелёный свет. Узумаки тяжело заболел отчасти по его вине, и всё, что Учиха счёл верным сделать, так это лечить. Как знал, как удавалось, пока Наруто сознательно молчал и пока не имел права трогать.       Но Саске возвращался из душа, смотрел, как Узумаки едва разлеплял свои веки, и ничего не говорил. Знал, что должен был, однако не имел и малейшего представления как.       — Разберёмся… — уверял он тогда, произнёс и сейчас.       Тем не менее, найти в себе силы Учиха не успел. Спустя пару месяцев реальность развернула побегом, и Узумаки, как видно, выбрался сам. Слово не подходящее, — удивлялся Саске, — безликое и всё неприлично упрощающее. Выбраться можно из ямы, из проруби или даже со дна. Но никогда человеку не спрятаться от любви.       Наруто действительно потянуло бороться. Ныне что-то иное горело внутри него, сопело непрерывно, хрипя и жаля рычанием слух. Одна только злоба производила в нём силу, а метаморфоза сердечных чувств заявила права на ярость.       Лезть в эту бочку Учиха совсем не желал, боязнь перед чувством с годами утихла, зато ненависть к нему обернулась неслыханным чудовищем. Саске, может, о нём бы забыл, если бы в новой жизни его не встретила скорбь, затем правда, а за ней — нездоровая похоть в глазах Узумаки.       Учиха собирал по кусочкам мозаику, что умудрился пропустить сквозь пальцы, и ощущал только жалость к тому, кем стал. К Наруто за провалы, что сотворил собственноручно. Уничтожив слабого человека, он породил нечто страшное, незнакомое ни себе, ни правилам, по которым водил. Игра в одни ворота раскрывала Узумаки в цветок. В большой и набитый гвоздями бутон, что ждал до последнего, а после стрелял металлом в стороны и убивал, защищаясь. Интуиция подсказывала бежать от необъяснимого явления. Учиха дёргался, на редкость неумело вырываясь, но чудовище уже повязало их руки. Он поливал цветок все те годы, что думал, будто успешно исчез…       Любовь никогда не приходит одна. Так она долгий срок тайком подсыпала в поливальник Саске отличное удобрение.

***

      Вечер притащил Учиху к спортзалу. У стены находилась тройня, освещённая белизной фонаря. С одним из её членов Саске предстояло обсудить массу нюансов, однако являлся им не Узумаки, с ленцой прислонившийся к полотну неровной стены с мятой сигаретой в зубах.       Толкнув ключи от машины поглубже в карман, Учиха неторопливо подошёл и тенью замер пред фигурами в чёрном. Отчего-то Наруто прятал взгляд, задетым взором исследуя куртку Сакуры. Девушка обернулась на звук притихших шагов и благосклонно кивнула в приветствии, Суйгецу же незначительно улыбнулся, убрав от лица телефон, где с должным недовольством решал дневную дилемму.       — Все знакомы, полагаю, — подала голос Сакура. Наруто не оторвал руки от лица и согласился едва заметным наклоном головы.       — Ты идёшь? — Суйгецу обернулся, с выжиданием глядя на Узумаки. Тренер уже скрылся за дверью.       — Он меня не приглашал, — равнодушно сказали в ответ.       А Хозуки уговаривать не стал. Слишком уж одиозной показалась ему фигура мальчишки. Как зажатый в капкане волк, тот будто помирал от боли и голода, но не желал перегрызть себе ногу.       — Я спрошу у него, — уверил Суйгецу и вскоре также скрылся за дверью.       В свою очередь, копошение улицы разыгралось писком светофора, а Сакура, стоявшая прежде тихо, уловила неловкий взгляд, ставший у Наруто чужим, будто не было на проспекте лишнего места.       — Давно знаешь его? — выговорила она.       — Кого?       — Тренера.       Свершился громогласный эксцесс, ведь парень знал только то, чего никогда, как оказалось, не знал даже Саске.       — Сначала скажи, как его зовут, — с глухим интересом, попросил Узумаки.       — Значит, давно, — уступила девушка, после чего зачем-то добавила. — Многое становится ясным.       — Да?       Кратковременный спазм челюсти сдавил зубы, и фильтр хрустнул. Наруто не понял, от чего неожиданно разошёлся, проглотив с дымом нового гнева столько, что захотелось уйти.       — Что же тебе ясно? — выдавил он, сдержанно шагнув в сторону урны, дабы выбросить слюнявый окурок и желательно не глядеть на чужое лицо.       — Ты в интернате ведь вырос?       — Было дело.       — Такие места сильно объединяют людей, — философски заметила Сакура. — Мировозрение у вас отличается от нашего, и в уме приживается правило, будто общество — главный враг, а вы единственные, кто есть друг у друга.       — К чему тебе эти тонкости? Не поверю, что Саске плакался о несправедливости жизни, — сплюнул на откровение Наруто.       — Да ко мне это не имеет отношения, — беспечно согласилась та, чем, по-видимому, разозлила Узумаки сильнее.       — Тогда не говори глупости, о которых ничего не знаешь! Заебало, — в сердцах выдохнул он, ощущая, как засосало под ложечкой.       Наруто отёр штукатурку и присел на бетонный выступ фундамента. В центре многие здания ещё остались архаическими, ему они нравились компактностью и внешней помпезностью. Напоминали теорию о жизни, если бы Учиха не сдох. Теперь она не имела никакого значения, как и мысль, что удалось бы уйти безнаказанно, потому воздух снова потяжелел на дне лёгких и вышел смесью смол и углекислого газа.       — Вы давно знакомы? — Наруто срикошетил вопрос вместе с чутким теплом, постепенно вернувшимся в голос.       — Суйгецу знаю со школы.       — А Саске? — с надеждой изрёк тихо он.       Девушка молчала, статно поджав губы. Узумаки даже удивился этой новизне, никогда ещё не видел её сомневающейся.       — Можешь не отвечать.       — Он показывает тебе, как просрал свою жизнь. А ты полагаешь, что поступил точно так же… — чуть погодя, Сакура заговорила совершенно отличным от прошлого тоном. Более мягким, думалось Наруто, однако нет. Скорее сожалеющим. — Ты же его не сразу узнал? Он должен был многое обдумать.       — Сколько вы ещё учить меня будете? Пожалей стариков или тяжело больных, что ж ты так к сиротам неравнодушна, а? На работе ни слова, а тут разошлась.       — Ты боишься проиграть, — сделала вывод Сакура.       — На чём основываешься?       — Колбасит тебя. За телефон вечно хватаешься. Ждёшь чего-то, бесишься, как сейчас, — девушка безрадостно усмехнулась, словно проживала историю не впервой. — Думаешь, только заметила? Ты и на работе такой, только там морду ещё держишь.       — Нет, — рьяно опровергнул Наруто. Подбирать тихих слов к аргументу он не собирался, коллеге не следовало лезть в корзину с грязным бельём хотя бы потому, что делать это ей запретили.       Ситуация виделась Узумаки воистину идиотской. Он даже улыбнулся, не беря за правду девушку, оказавшуюся оболочкой очередного психоаналитика. Рассмотреть великую проблему стало нетрудно и по соображениям данных лиц — необходимо. Где ж они раньше были? Откуда теперь повылезали?       — Говорят, Саске тоже боялся, — тише произнесла она. Подумав, присела рядом, ноги в кожаных сапогах вытянула прямо, хотя бы так унимая задумчивый взгляд. — Вы чем-то похожи.       — Ничего ты не знаешь… Нас. Ты не знаешь.       — Твоей-то озабоченности? Знать нечего, от тебя ей несёт.       — Озабоченности? — хохотнул Узумаки, с интересом оборачиваясь в сторону сосредоточенной Сакуры. Села бы на колени, раз всё дозволено, иначе застудит своё добро.       — Я знаю, что такое влюблённость, пускай только по-девчачьи. А разница в чём? Нет её. Человеком когда болеешь, это сложно скрыть.       — Я никем не болею.       — Врешь. И боюсь представить насколько, если только по этой встрече, я смогла столько в тебе рассмотреть, — Сакура замолчала, на несколько долгих мгновений переводя дух, чтобы выгнать необъективные мысли. — Я не тупая, Наруто. И Суйгецу со мной не молчит, знаю о вас некоторое. Только сначала не могла связать два ваших имени.       — Это ничего не меняет.       — Меняет. Ты запутался, но не можешь отрицать того факта, что Саске уже не соперник. Аналогию проведу с вашим боксом. Ты боишься его рейтинга. Боишься долгого промежутка, в которой он не выходил на ринг, но остаёшься первым, кто должен выйти против него спустя всё это время. Тебе не с кем сравнивать и не за чем наблюдать, чтобы рассмотреть его изменения. Поэтому ты боишься. Проиграть калеке постыдно, верно?       С минуту Сакура не поднимала головы, ожидая противоречий. Но Наруто замолчал, и, если бы решилась посмотреть, девушка нашла бы на его лице тень глубокого разочарования.       Узумаки принимал её правду. Однако длинным хвостом время прошло мимо них, мазнуло по щекам гладкой шерстью и не принесло ответа. Наруто хотелось, чтобы официантка ушла, а та, как назло, всё-таки повернулась в его сторону, наблюдая за сменой непереваренных месяцев, лет.       Она права, иначе Какаши не лгал бы, притворяясь непосвящённым и в мелочь о Саске. Боялся, прощупывал почву. Выходит, и Суйгецу всё знал, театрально отыграв роль, стоило Узумаки поведать ни чуть не тайную историю своей боли. Уроды они. Не найти ему в мире врача, что залечил бы ранения от этих людей. Изуродовало до неузнаваемости.       А Сакура всё сидела. Тогда Наруто поднялся сам, стремясь отойти в сторону, чтобы вновь закурить в тишине.