just a little bit, just a little bit (i can't stop)

Утром первого дня Ян Чонвон воспринимает мир уже совсем иначе. Чонвон, по непонятным ему причинам, чувствует себя еще хуже, чем пару дней назад. Еще совсем недавно с ним все было хорошо – конечно, его продолжало лихорадить и неприятный жар в горле держался, несмотря на все разноцветные таблетки, которыми он пичкал себя последние несколько дней – но в целом, он был в порядке. Это не помешало ему добраться до университета, для сдачи оставшихся экзаменов, и он предполагает, что справился весьма хорошо! Чонвон возвращался домой самостоятельно, несколько дней подряд, и ему удавалось преодолевать путь из дома в вуз, и обратно в целости и сохранности. Несмотря на тошноту и головные боли. К тому же как будущий врач, он знает. Что помогает, а что нет. Как видите, все хорошо – бывали случаи и похуже, он ведь крепкий орешек. Но ему не совсем понятно, что происходит сейчас. Конкретно с ним, ведь это всего лишь грипп, и он справлялся с ним уже бесчисленное количество раз, так почему же тогда сегодня он чувствует себя так... вяленько? Теперь, когда Пак Джей вернулся, Чонвон чувствует себя непривычно и до неловкого слабым. Он не произнесет этого вслух, но ему безумно стыдно за себя. Слабый, зависимый и мягкотелый – не те слова, которыми он мог бы охарактеризовать себя, так что же с ним сегодня? Этим утром температура Чонвона поднимается на несколько градусов – он просыпается спустя пару часов сна – что заставляет еще сонного Пак Джея в панике вскочить на ноги, едва заслышав болезненный хрип, первым делом слетевший с губ Чонвона. Торчащие в разные стороны волосы, открытое лицо, переполненное тревогой и беспокойством, – широко раскрытые глаза пристально вглядываются в него, губы поджаты. Рубашка измята и шорты давно выцвели, но Чонвон не может отвести взгляд. Ласковая рука мгновенно оказывается на лбу Чонвона, и Джей вздрагивает от ощутимого жара, проникающего сквозь кожу, в то время, как с губ Чонвона срывается непроизвольный вздох от охватившего его тело озноба. Становится тяжелее, в голове, на ресницах. Чонвон уже близок к тому, чтобы снова провалиться в сон, если бы не рука, поднимающая его с кровати и увлекающая в ванную. – Освежись, – тихо произносит Джей, – Я пока приготовлю завтрак. Потом выпьешь лекарства и сможешь поспать еще. Ты ведь уже разобрался с экзаменами? Чонвон молча кивает, а во рту пересыхает от того, что он видит перед собой. Он не может поверить, что Джей уже вернулся. Он может только смотреть. Даже моргнуть не смеет – вдруг тот исчезнет так же быстро, как и появился. Вдруг Джей всего лишь сон, который так и останется им. Но когда тот поднимает на него взгляд – нежный, искренний и честный, такой присущий Джею, – Чонвон чувствует, как избыток тепла в его теле устремляется к щекам. Этот человек – лучше, чем сон. Намного. Несравнимо лучше. – Или может сразу поедем в клинику? Чонвон трясет головой: – Нет, все в порядке. Я... – он поднимает глаза на Джея, и его сердце замирает, стоит увидеть, что тот все еще смотрит на него, – …В порядке. Должен быть, после того, как посплю еще немного. Думаю, я просто измотан. Другими словами, без тебя жизнь казалась адом. Чонвон, разумеется, этого не говорит. Интересно, хватит ли у него когда-нибудь духа высказать все, что он хочет. Он хотел бы быть таким же откровенным, как Джей, когда дело доходит до чувств, до самовыражения. Чонвон ожидает привычного тепла знакомой ладони на макушке своей головы, привычного взъерошивания волос в стиле Джея. Он ожидает мягкой улыбки, застывшей в уголках губ Джея. Но чего он не ожидает, так это нежного прикосновения губ Джея к его лбу несколькими ударами сердца позже. Чего он не ожидает, так это того, как ладони Джея теплом прижимаются к его щекам, словно он держит в руках нечто драгоценное. Чего он не ожидает, так это того, как Джей остается на его коже, в промежутках между каждым ударом сердца, в одной мысли и следующей, везде. Везде. Чонвон резко вздыхает при прикосновении и тихо выдыхает, когда голос Джея шепотом касается его кожи: – Я скучал. Так здорово видеть тебя снова, Ян Чонвон. Еще один открытый поцелуй, оставляющий след на макушке Чонвона. Еще один – на его виске. Еще один – между бровями. Над ними. Справа, а затем слева. Боже, слишком много, его переполняет и разрывает, но Чонвон понимает, что все равно не может насытиться. Ему нужно больше. Больше, намного больше, чем это. Он жаден до того, что принадлежит ему. Все существо Чонвона сгорает при мысли, что это его. Этот человек. Этот момент. Губы Джея и то, что они делают с ним. Руки Джея и то, как они рисуют созвездия на его коже. Целиком и полностью его. Если он захочет. Ему нужно только взять. Потребовать. Боже, как он этого хочет. Жаждет настолько сильно, что нестерпимо болит там, где не должно. Чонвон закрывает глаза, кладет ладони на грудь Джея и дышит. Глубоко, ощущая как пустоты заполняются огромным количеством всего что есть в Джее. Ощущает мягкое тук, тук, тук под кончиками пальцев и верит, что биение его сердца совпадает с биением сердца Джея, и что оно тоже предназначено ему. С губ слетает дрожащий вздох, когда Джей целует его израненные глаза, ласково и сладостно, слева и справа. Еще поцелуй – в правую щеку. И еще – в левую. Еще раз – в краешек губ. Он ведет дальше и оставляет еще один, с другой стороны. Легкие, но обжигающие до костей, и то, как они задерживаются на коже – слишком долго и слишком близко, – заставляет Чонвона сжать пальцами рубашку Джея, и как только он чувствует теплое дыхание на своих приоткрытых губах, дразнящее и манящее, в голове будто раздается щелчок! Чонвон отстраняется прежде, чем успевает подумать, и тут же сожалеет о потере тепла. Еще больше он жалеет, когда замечает, как выглядит Джей в этот момент. Растерянным. Отвергнутым. Подавленным. Правда, лишь на мгновение. Вспышка в глазах, полностью исчезнувшая в следующий миг. – Болен, – заставляет себя произнести Чонвон, несмотря на то, что под тяжелым взглядом Джея, это дается ему с трудом, – Я болен. Не хочу тебя заразить. Тем не менее, Джей улыбается, и Чонвон снова чувствует боль там, где ее не должно быть. – Я не против, – легко отвечает Джей с улыбкой, что вызывает летнее тепло в сердце Чонвона, отражающем погоду за окном. Под тем же взглядом, имеющим вес, Чонвон начинает понимать, какое значение тот несет. Ладони Джея вновь тянутся к его рукам, – Я хочу, чтобы ты был рядом. Я переживу болезнь. Но я не вынесу, если ты будешь далеко от меня. Чонвон сглатывает ком, подступающий к горлу. С влагой в глазах и неловко повисшими по бокам руками, не представляя, куда их деть, он спрашивает вполголоса, вдруг вспомнив о том, что не давало ему покоя с тех пор как он проснулся. – Какое сегодня число, Джей-а? – Девятнадцатое декабря, а что? Краткое молчание, замерший пульс. Чонвон вспоминает календарь с красными крестиками, которыми он перечеркивал каждый день, пока не перестал. Раньше чем предполагалось изначально. – Ты должен был вернуться двадцать третьего. Джей глупо улыбается. – Я знаю. – Почему? – Что «почему»? Ком в горле нарастает. – Изменения в планах. Почему? – Я скучал по тебе, – отвечает Джей, и по тому, как он это произносит, Чонвон понимает: Джей искренен. Легко. Ответ, ярко написанный на горизонте, Чонвону нужно всего лишь взглянуть, – И я беспокоился о тебе. Ты не отвечал несколько дней, а Рики сказал, что ты болеешь, и я... – Рики сказал тебе? Джей ненадолго замолкает, после чего коротко кивает. – Да. – Что насчет конференции? – Я спросил у руководства, могу ли сдать свой отчет раньше запланированного срока, – объясняет Джей, – И после долгих обсуждений мне разрешили. Вчера я представил результаты и затем сразу вылетел самым ранним рейсом. Мне жаль, что я не смог вернуться как только узнал. Болит там, где не должно. Джей вернулся на несколько дней раньше, и он здесь. В доме, который начинает казаться домом. Больше нет пустого пространства, не имеющего смысла. Чонвон должен быть в восторге. В фильмах, которые он видел раньше, у влюбленных всегда происходило что-то вроде драматического воссоединения. Драматическая пробежка через аэропорт в объятия друг друга. Объятия, такие крепкие, что ноги отрываются от земли. Поцелуй на фоне толпы. Смех сквозь слезы. Возможно, еще один поцелуй. Пока восторг не утихнет. Однако в реальности Чонвон оказывается в состоянии лишь дышать. Полноценно. Наконец-то. Теперь, когда Джей вернулся, целым и невредимым, и выглядит как всегда по-домашнему уютно. Такой родной, знакомый запах и знакомая рубашка, знакомые улыбки и знакомые глаза. Чонвон лишь дышит. Остальное он все еще пытается осмыслить. – Ты здесь. Словно он до сих пор не может в это поверить. Не может. Джей улыбается. – Я здесь. Терпеливый. Мягкий голос, добрые глаза. Предоставляющие Чонвону время. Столько, сколько ему нужно. Он также не против повторять эти слова, пока Чонвон не поверит, что все действительно так. Он здесь. Весь он. Что, вернувшись к Чонвону, Джей возвращается всем своим существом, всем своим сердцем. Всей своей жизнью. Без сомнений, больше никуда. Сюда. Домой. – Я здесь, Ян Чонвон. Здесь. Дома. Джей. Его Пак Чонсон. Теперь это все означает одно и то же. Слова, которые он не может не ассоциировать друг с другом: Джей и дом, здесь и Чонсон. В сознании Чонвона они звучат одинаково, и это единственное, что, по его мнению, имеет значение. То, что он решил осознать. Большое открытие, новое знание, укоренившееся в его разуме. – Ты здесь. – Да, – говорит Джей, – Я здесь. Правда здесь. Чонвон сглатывает, и разглядывает его внимательно и открыто, несмотря на очевидный стыд на шее и ушах. Удивительно, как даже в любви сердце продолжает бунтовать? Болит там, где не должно, и он пытается разобраться: почему, есть сильное желание – почти неистовое – сократить разрыв, которого итак почти не существует между ними двумя. Чиркнуть спичкой, той, которую он имел привилегию держать с самого начала. Но есть и что-то еще. Более сильное, чем это желание. Что-то, что сдерживает его. Недвижимые цепи вокруг его ног, мешающие сделать шаг к Джею. Ноющая, сильная боль в груди. Что-то большее, чем его сердце, чем любовь, болезненно засело в его грудной клетке. Оно жжет, как соль на заживающей ране. – Джей-а. – Да, любовь моя. Слезы жгут. И ласковое обращение тоже. – Я болен. – Я же говорил тебе, – парирует Джей, – Я не против. – Но я против, – отвечает Чонвон, и у него болит там, где не должно, – Я против, и я не хочу, чтобы ты заболел. – Вон-а, я правда не против, – еще одна улыбка, как лекарство от боли, – Можем поболеть вместе. – Но я правда не хочу, чтобы ты заболел. Джей слегка склоняет голову, как бы обдумывая его слова. – Тогда давай просто будем... вместе, так лучше? Джей по-прежнему терпелив. Улыбка не сходит с его лица, хотя Чонвону кажется, что в глубине его глаз тоже скрывается печаль. Когда он приглядывается внимательнее, то наконец замечает, что – несмотря на прекрасный внешний вид – Джей все же выглядит довольно измученным. Однако больше всего на свете он выглядит так, будто это именно то место, где он действительно хочет быть. Чонвон абсолютно уверен, что так оно и есть. Для него нет другого места, в котором он предпочел бы оказаться. Чонвону это напоминает то, как Джей выглядел в день их свадьбы – полностью присутствующим, без намека на желание быть где-то еще, в отличие от него самого – хотя сегодня его сопровождают сонливость на ресницах и изнеможение. – Давай поедим, а потом отдохнем, – бормочет Чонвон, – Ты, должно быть, устал. Спасибо, что благополучно вернулся ко мне. Чонвон тянется ладонью к лицу Джея, слегка потрепывая его по щеке, после чего исчезает в ванной. Полностью закрыв глаза на подавленное выражение лица Джея, вызванное его холодом. Пусть само тело Чонвона и было теплым. Тем же вечером, – после очень крепкого сна, который изначально планировался как легкая дрема, – Ян Чонвон находит Пак Джея на кухне. В своем привычном спокойном облике. В серой футболке и трениках. Довольно просто. Конечно; очевидно, они находятся в четырех стенах своего дома, а дома никто не выглядит шикарно, но в этот момент Чонвон решает для себя, что Джей выглядит лучше всего, именно когда он в своем самом простом виде. Когда он даже не пытается выглядеть хорошо. Когда он остается наедине с собой, и рядом нет никого, на кого нужно было бы произвести впечатление. Но Чонвон все же впечатлен, все еще. Все еще очарован. Все еще пленен. Все еще владеет его сердцем: Джей. Возможно, это грипп, который заставляет Чонвона воспринимать происходящее сквозь туман и пелену в голове, но есть что-то странно интимное в том, как выглядит его муж – в том, что Чонвон знает, что этот Джей – только для него. И он хотел бы, чтобы так оно и оставалось. Несколько месяцев назад, – под летним зноем на берегу реки Хан, – Джей сделал нелепое заявление о том, что наступит день, когда Чонвон полюбит его лицо так сильно, что ему будет больно отвести взгляд. Тогда он сразу же отверг его слова, ведь кто бы мог подумать? Кто, будучи в здравом уме, мог подумать? Впрочем, если поразмыслить, теперь это уже не так нелепо звучит. Когда он действительно об этом задумывается. Ян Чонвон болен и едва соображает на фоне головной боли, но он вынужден, хоть и не хочет, признать, что Пак Джей красив. И ему больно отводить взгляд, что он тоже вынужден признать, хоть и не хочет. В ближайшие два дня грипп пройдет, Чонвон отрезвится от лекарств, но Джей все еще будет красив, а ему все еще будет больно смотреть в сторону. Чонвон молча прислоняется к стене, соединяющую гостиную и кухню, и наблюдает. Джей спокоен и грациозен в своих движениях, в том, что он делает. В том, какой он есть. В своем маленьком пузыре который Чонвон не решается лопнуть, хотя уверен, что даже если он это сделает, Джей не будет против. Он уверен, что Джею понравится, если он сам тоже окажется в его пузыре. Он в своей стихии, свободен и легок в ногах, тихонько напевает песню, которую Чонвон сразу узнает. Так же, как он узнает Джея – по запаху, по тени, по шагам. Сердцем. Жизнью. Ya'aburnee. Он негромко мурлычет под песню, одновременно помешивая что-то половником в металлической кастрюле, и Чонвон думает, что именно так Джей выглядит лучше всего. Когда он беззаботен, но при этом старается изо всех сил. Старается, но не напрягается. Чонвону нравится это. Джей позволяет ему почувствовать, что он вправе стараться, но вместе с тем, никогда не должен забывать о необходимости расслабляться. Занятые утренние часы и беспокойные ночи, а его муж все равно открывает свое сердце, чтобы Чонвон мог укрыться в нем и отдохнуть, скрыться от внешнего мира. Чонвон решает: любить – значит действовать, но это также значит и отдыхать. Джей предоставляет ему место, где он может делать и то, и другое, место, где он может расти и существовать. Это место настолько безопасно, что у него не остается другого выбора, кроме как быть самим собой. Чонвон понимает – это освобождение от самоконтроля. Это доверие к Джею. Это вера в то, что Джей останется, независимо от того, что, и как много или мало Чонвон может предложить ему когда-либо. Отсюда вывод: любить и быть любимым – значит отдыхать. Боже мой, он звучит так влюбленно, что сам себе противен. – Ты меня напугал! – вздох и сбившееся дыхание со стороны, вырывают Чонвона из размышлений, после чего он обращает внимание на то, насколько мягче стал голос Джея, – Ян Чонвон, почему ты просто стоишь там? Чонвон поднимает взгляд. Во рту пересыхает от того, как звучит его имя из уст Джея. Почему оно звучит так интимно и нежно? В отличие от всего остального, что кажется непривычно холодным для его кожи, для его существа, его имя, произнесенное Джеем, удивительно теплое. Ласковое настолько, что перетирает каждую кость в грудной клетке. – Подойди сюда. Джей приближается к нему, протягивая руку ладонью вверх. Чонвон молча смотрит на все те линии, которые невольно запомил от бесконечного количества прикосновений к ним, и которые помнит его собственная ладонь. Он кладет руку в ладонь Джея, нерешительно, – потому что сопротивление все еще внутри – но старший не замечает его колебаний. А может, и замечает, но не показывает, ведь важно лишь то, что Чонвон все же хватается за нее. Чонвон никогда не узнает. Вместо этого Джей сцепляет их пальцы сразу же, как только рука Чонвона оказывается в его. – Как себя чувствуешь? Джей порой невыносим. В хорошем, душещипательном смысле. Это заставляет Чонвона жаждать большего. Больше моментов с Джеем. Больше дней с Джеем. Больше всего этого с Джеем. Больше Джея. Чонвон даже не знает, что с этим делать. Со всей этой любовью. С тем, как любит Джей. Они до сих пор не обсудили телефонный разговор, который состоялся перед тем, как все случилось, не поговорили о том, в чем признался Джей и как очаровательно он звучал. Но, даже не поднимая тему, Чонвон все понимает. Что Джей имел в виду, и боль пронизывает там, где ее быть не должно, от потребности и нужды Чонвона. Это почти смущает. То, как его жажда проявляется и желание становится все сильнее и сильнее. – Лучше, – правдиво отвечает Чонвон, потому что так оно и есть. Лучше. Он все еще болеет, горло саднит, кожу знобит, мышцы ломит, но ему лучше. Во всех смыслах этого слова. Несмотря ни на что. Иногда лучше – это все, о чем человек может попросить. Иногда достаточно просто «лучше». Этого – достаточно. – Да? – тихо спрашивает Джей, проводя рукой по лбу Чонвона, затем по его шее. Чонвон сглатывает. Трудно дышать, когда Джей так близко, разрушая его одним лишь взглядом. Ему интересно, как бы это ощущалось, что бы он чувствовал, если бы тот разрушал его пальцами. Как бы это было, если бы Джей использовал свои губы. Он сглатывает при мысли о том, что Джей, должно быть, ощутил, как дрогнуло его адамово яблоко. – Да. – Ладно, это хорошо, – шепчет Джей. – Я думаю, температура тоже спала. – Хорошо. Чонвон считает, что это возможно только потому, что Джей любит его так сильно, что позволяет ему быть слабым рядом с собой, и только благодаря этому Чонвон находит в себе силы. Чтобы выздороветь, чтобы существовать. – Составишь мне компанию? – Джей притаскивает табурет и ставит его в уголке рядом с плитой. А когда Чонвон устраивается поудобнее на сиденье, добавляет, – Я готовлю твое любимое блюдо. Чонвон почти улыбается: – Кукуруза с сыром? Я скучал. – Уже готова, любовь моя, – смеется Джей, доставая из духовки железную сковороду. В подтверждение его слов, по ее центру аккуратно разложен неизменно вкусный корнчиз, ярко-желтый, вызывающий восторг в сердце Чонвона, – Поешь это, пока я заканчиваю, – говорит Джей, указывая пальцем на металлическую кастрюлю, стоящую на плите. Чонвон моргает: – Что там? – Карри. – Карри? – Карри. Сердце Чонвона ускоряет ритм: – Почему? Джей улыбается. Чонвон отмечает, что он часто улыбается с тех пор, как он вернулся. – Почему бы и нет? – отвечает Джей с дразнящей ноткой в голосе, – Тебе нездоровится, и ты, наверное, потерял аппетит. Поэтому я решил приготовить твое любимое блюдо. Просто хочу, чтобы ты хорошо кушал. А еще чтобы отметить сдачу твоих экзаменов. Чонвон моргает, сглатывая ком песка в горле. – Ты слишком добр ко мне. Джей смеется. Он тянется за ложкой, и обрывки смеха гулко отдаются в ушах Чонвона, и его так приятно слышать лично, а не через динамик телефона. Чонвон едва не плачет от того, как прекрасно звучит этот смех. Каким живым Чонвон себя чувствует. Каким прекрасным кажется мир в этот миг. – Ты мой муж, – говорит Джей и ласково щелкает Чонвона по носу, после чего протягивает ему ложку, – И я уже говорил, что хочу заботиться о тебе. Ты мой муж, и я уже говорил, что хочу заботиться о тебе. Джей и вправду невыносим, решает Чонвон. В хорошем, душещипательном смысле. Он переводит взгляд с мужа на закуску, стоящую перед ним, прежде чем успеет расплакаться. Не то чтобы тот никогда не видел его плачущим, но если бы Чонвон заплакал сейчас, было бы слишком тяжело объясниться. Что бы он сказал? Еда слишком вкусная, и я скучаю по тебе, даже когда ты находишься рядом? Это слишком ностальгично. Я думаю, что ты слишком хорош для меня и что я тебя не заслуживаю? Это слишком банально. Правда в том, что, будь то клише или что-то еще, он хочет этого. Быть тем человеком, который заслуживает Джея. Быть тем человеком, глядя на которого, люди поймут, почему Джей решил выйти за него замуж. Возможно, он слишком многого просит, и ему еще предстоит пройти долгий путь, но Чонвон хочет попытаться. – Давай, попробуй, – призывает Джей, глядя на Чонвона своими добрыми глазами, которые так нравятся Чонвону. Так, так сильно, что даже мерзко от самого себя. Под этим взглядом Чонвону становится тепло, и со слезами на глазах он съедает полную ложку кукурузы с сыром. Он жует и проглатывает — и закуски, и всхлипы, которые почти срываются с его губ, — хоть это и трудно. Он пресный – вкус – и горечь в горле затмевает насыщенные, сладко-пикантные ноты, которые Чонвон все еще помнит наизусть. Он все еще помнит, каким он должен быть на вкус, как он должен лопаться и таять во рту, но сегодня все совсем не так, и это делает Човона до странного слабым и ранимым. Он поднимает голову и видит, что Джей уже находится вне досягаемости, но не вне поля зрения. Мужчина заглядывает в металлическую кастрюлю и немного отступает назад, когда перед его лицом вырывается облако пара от закипающего карри. Ян Чонвон считает, что не заслуживает Пак Чонсона. – Джей-а. – М? – Прости, что заболел. – Почему ты извиняешься за это? Чонвон пристально смотрит на закуску, рассеянно ковыряя ее ложкой, а затем подхватывает еще один кусочек. Это расстраивает, правда. Когда он болен, и есть кто-то, кто пытается о нем позаботиться, а Джей делает это в хорошем, душещипательном ключе. Когда в последний раз такое было? Возможно, много лет назад, когда он еще жил с родителями. Но после, он просто отсыпался. Каждый раз. Просто терпел бесконечные часы сна. Самый быстрый и безболезненный выход. – Я ничего не чувствую. Прости. Все еще горько. Я не могу ничего почувствовать. Не могу. Не получается. Джей издает странный звук – смущенный. – Настолько безвкусно? Клянусь, я пробовал... – Это не ты, – отрезает Чонвон, и горечь в его горле сменяется знакомым комом, который растет с каждой последующей секундой. Он крепче сжимает ложку, – Это я и грипп. Мне жаль, что ты сделал это для меня, а я даже не могу... На его плечи ложится пара рук. Джея. Конечно. – Чонвон-а, все нормально. – Нет! – голос Чонвона повышается на октаву – сходит почти на крик, взрывом эмоций. Но Джей даже не дрогнул, – Не нормально. Ты приготовил это для меня, а теперь еще и карри готовишь, а я, болеющий и не чувствующий вкуса, жалуюсь, а ты даже не злишься... Джей хватает Чонвона за бледные руки, и это успокаивает его – крепкая хватка на запястьях, – а когда он поднимает глаза на Джея, его расплывчатое и раздвоенное изображение, только тогда он понимает, что плачет. Но даже в этом случае он узнает взгляд Джея. Самое ясное, что он видел за весь день, несмотря на пелену тумана в голове. Мягкий, нежный, так присущий ему, и хотя он считает себя недостойным Джея и всего этого, ему не нравится мысль о том, что кто-то другой может получить то, что есть у него; то, что дает Джей. – Все в порядке, правда, – говорит Джей, поднося кисти Чонвона к своим губам и оставляя на них поцелуи. По одному разу, каждую, на тыльной стороне ладоней, дважды и трижды – в промежутки между костяшками пальцев. Чонвону кажется, что он вот-вот лопнет, сердце разорвется, – Съешь, что сможешь, а что не получится, оставь. Я готовлю твои любимые блюда, потому что знаю, что они тебе нравятся, но я также понимаю, что тяжело есть, когда болеешь. И все же я готовлю их, потому что ничего не могу с собой поделать. Я просто хочу, чтобы ты хорошо питался. Чонвон, должно быть, сошел с ума. Когда Джей сказал: Я готовлю их, потому что ничего не могу с собой поделать, Чонвон услышал: Я люблю тебя, потому что ничего не могу с собой поделать. – Зачем ты вообще готовишь? Если знаешь, что я не смогу нормально поесть. Джей повторяет: – Ничего не могу с собой поделать. – Я чувствую себя обузой, – Я чувствую себя виноватым. Джей отпускает руки Чонвона, чтобы обхватить своими его лицо, и Чонвон закрывает глаза, чувствуя, как одна или две капли стекают по его щекам. То, что после этого Джей проводит большими пальцами по лицу, чтобы смахнуть слезы, вполне ожидаемо. – Это не так, – говорит Джей самым мягким и нежным тоном, – Обуза; бремя – это то, что ты вынужден нести против своей воли. Я выбираю тебя, и ты – единственное в моей жизни, что не является ни обязанностью, ни долгом. Я выбираю тебя по собственной воле. Ты никогда не был и не будешь обузой, Ян Чонвон. Услышав это, Чонвон глубоко и протяжно выдыхает. Ком все еще на месте, но теперь стал заметно меньше, и дышать снова проще. Вес, оседающий на его спине, легче, чем пару секунд назад. – Почему ты не злишься? – Нелогично и нерационально злиться на тебя за то, что ты плохо ешь, когда болен, зная, что я тоже плохо ем, когда болею. Нет. Не это. Почему ты не злишься на меня за все? – Почему ты не сердишься на меня за то, что я не отвечал тебе несколько дней подряд? Джей на мгновение замолкает, а затем тянется к плите, чтобы выключить ее. После чего он быстро подхватывает другой табурет и ставит его рядом с младшим, так же проворно усаживаясь. – Во-первых, я не сержусь на тебя, просто потому, что не сержусь, – говорит Джей, беря Чонвона за руку и кладя ее себе на бедро, – Во-вторых, помнишь, что я сказал тебе, когда мы танцевали на свадьбе Джеюна и Сонхуна? В тот вечер они много говорили, и Джей наговорил ужасно много. – Что именно? – Я думаю, что больше всего на свете ты жаждешь, чтобы тебя поняли, и больше всего на свете я жажду понять тебя, – отвечает Джей, и то, как его большой палец проводит по костяшкам пальцев Чонвона, слишком отвлекает, – Я помню, что я сказал, Ян Чонвон. Все слова до единого. Ты тоже должен помнить их. Потому что я не лгал, когда говорил все это. – Я уверен, что у тебя были свои причины, и когда ты будешь готов поговорить об этом, мы обсудим, – добавляет Джей, – Если ты предпочтешь этого не делать, то мы можем поступить так. Как хочешь. Я здесь, если ты захочешь поговорить. Я также буду здесь, даже если ты не захочешь. Это ничего не меняет. – Ты слишком добр ко мне, – Чонвон говорит так, будто не может в это поверить. Не может. Джей отпускает легкий, приятный смешок: – А ты слишком глупый. Чонвон всхлипывает, до икоты, что вызывает у Джея смех. – А теперь переставай лить слезы, – он улыбается, и Чонвон чувствует, как уголки его собственных губ подрагивают, – Я сейчас быстро закончу, и мы можем посмотреть «Бумажные города» за ужином. Чонвон удивляется тому, как все просто, когда дело касается Джея, и снова берет в руки ложку, когда его муж встает, чтобы продолжить готовить карри дальше. – «Бумажные города»? – Да. Чонвон солгал бы, если бы сказал, что его сердце при этом не замерло. Джей помнит о своем обещании. Чонвон кладет в рот еще кусочек корнчиза, прежде чем тоже подойти к плите и встать рядом с Джеем. Прижавшись щекой к его плечу и привстав на цыпочки, он заглядывает в кастрюлю. Чонвон тихонько припевает: – Карри, карри, карри. Джей смеется и говорит: – Из всех карри, которые ты когда-либо ел, я приготовлю тебе тот, который войдет в десятку лучших. Чонвон слегка усмехается, его губы растягиваются в игривой улыбке: – Да, конечно, – и добавляет, уже мягче, – Жду с нетерпением. Джей тоже посмеивается: – Я уверен, что он будет в десятке лучших. И я сейчас очень серьезен. Чонвон поудобнее устраивается подбородком на костистом плече Джея. – Я никогда даже не пробовал десять видов карри. Джей смеется: – Ай, ты меня раскусил. Тогда, по крайней мере, в топ-5. – Мне понравится, я уверен, – шепчет Чонвон, и это действительно так. Джей не говорит этого. Предложения из 10 букв, несущее в себе самый большой вес. Тем не менее Чонвон все же видит. Все же чувствует. И в этом уже есть все, потому что, как усвоил Чонвон, не обязательно выражаться глаголами. Джей готовит ему еду и хочет, чтобы он питался хорошо, несмотря на то, что знает, что Чонвон может не осилить. Джей не произносит вслух, но ему это и не нужно – Чонвон все равно понимает. Теперь он понимает. Чонвон нежно улыбается и слегка проводит губами по плечу Джея. Спасибо, что любишь меня, не заставляя чувствовать, будто я умоляю тебя об этом. В конце концов вместо «Бумажных городов» мужья смотрят в гостиной «Виноваты звезды» – за ужином из карри и риса. Неожиданная просьба Ян Чонвона, на которую даже ошарашенный Пак Джей не смог ответить отказом. И все же, ему мучительно видеть, как Чонвон свернувшись калачиком на другом конце дивана – в нескольких футах от него – тихонько всхлипывает, уткнувшись в ладонь. Одеяло скомкано почти у самых ног, коробка с салфетками под боком. На случай, если я заплачу, – даже не дожидаясь вопроса, пояснил Чонвон. – Мы можем посмотреть «Виноваты звезды»? – спросил ранее Чонвон, положив руку на предплечье Джея, на мгновение останавливая его. Джей растерянно моргнул, продолжив раскладывать столовые приборы на столе, и пожал плечами. – Конечно, но ты же вроде бы хотел посмотреть «Бумажные города»? Последовало недолгое молчание, прежде чем Чонвон нашелся с ответом. – Да, но сегодня мне хочется посмотреть на Хейзел и Гаса. Может вместо этого посмотрим их? Джей уже понял, что никогда не сможет отказать Чонвону. И вот они здесь, на диване, более чем через час после начала фильма. Давно покончив с ужином, стол уже чист, и Чонвон уже принял лекарства. Чонвон полностью сосредоточен на фильме, а Джей – на Чонвоне. Чтобы убедиться, что с младшим все в порядке. Чтобы убедиться, что он хорошо проводит время. И если вдруг у него появятся признаки дискомфорта, чтобы Джей вовремя это заметил. Однако когда Джей замечает, как Чонвон смотрит одну сцену за другой с поджатыми губами и блестящими от слез глазами – даже радостные, веселые сцены, – он задается вопросом, действительно ли дело только в фильме. Джей не глуп, но он определенно не умеет читать мысли. Чонвон, может молчать весь день – точнее, несколько дней, – это вполне объяснимо, ведь он не в лучшем состоянии. Тем не менее, атмосфера, которая от него исходит, кажется довольно странной. Как будто он не совсем здесь. Недостижимый. Неприкасаемый. Хотя по-прежнему ведет себя так, как всегда вел себя рядом с ним. Джей не может понять, что не так. Если вообще что-то действительно не так. Есть какая-то яма или стена, через которую он не знает, как прорваться. И возможно ли это вообще. Он не знает, как попасть за нее, перейти мост, оказаться на другой стороне. – Вон-а? – спрашивает Джей посреди просмотра. Чонвон отвечает, не глядя: – Да. – У нас все в порядке? – Неопределенность убивает меня. Чонвон бросает короткий взгляд, но сразу отводит его. – Конечно. Почему спрашиваешь? Джей поджимает губы, вздыхая, и придвигается ближе к Чонвону, оставляя между ними практически несуществующий промежуток пространства. Младший молчит, даже когда Джей обнимает его за плечи. Джей снова вздыхает, с облегчением, но уже мысленно: по крайней мере, Чонвон не отказывается от контакта. Когда он сказал, что не против заболеть, лишь бы тот был рядом, он действительно имел это ввиду. – Просто хочу убедиться. – Мы в порядке. – Хорошо. – Я ждал этой сцены. Они наблюдают сцену, в которой Хейзел просит ключи от машины, так как ее позвали для встречи с Гасом. Наступает время ужина, и родители пытаются остановить ее, так как она ничего не ела весь день. После этого они ссорятся. – Это очень конкретно, – отвечает Джей, – Почему? – Чтобы облегчить свою вину. – Что ты имеешь в виду? В этот момент миссис Ланкастер на экране телевизора говорит что-то, что заставляет Чонвона снова переключить внимание на фильм. – Потерять тебя? Это будет чертовски больно, – пауза, когда камера поворачивается к Хейзел, которая уже готова расплакаться, а затем вновь возвращается к миссис Ланкастер, – Но ты, как никто другой, знаешь, что с болью можно жить. Затем она добавляет: – Ты просто делаешь это. Потому что, убежден Джей, другого способа просто нет. Единственный выход – пройти через это. Нужно просто сделать это. Чтобы добраться до конца туннеля, сначала нужно пройти через него. Вы просто должны это сделать. Как? Пройти. Пробежать. Проползти, если придется, когда станет слишком темно и вы едва сможете разглядеть свет, – лишь бы вы продолжали двигаться. Пока не доберетесь до места. Но даже после того, как вы выйдете из туннеля, вы все еще продолжите носить боль с собой, потому что это тот тип боли, который остается. Боль, которая утихает, но временами все равно вторгается. Вы просто научитесь лучше справляться с ней. Это будет просто еще одна эмоция среди других. Это будет просто еще одна вещь среди других вещей, которые с вами произошли. Это будет просто еще одна боль в сердце среди других болей в нем. Это будет просто еще одна смерть, предшествующая вашей собственной. Вы просто делаете это. Просто потому что другого способа нет. Сразу после этого Джей чувствует неожиданную тяжесть на левом плече. Чонвон. Его голова удобно устроилась в изгибе шеи Джея, а рука теплом обхватила его талию. И Джей наконец-то дышит. Кадр меняется: сцена перед похоронами в церкви, где Айзек и Хейзел по очереди читают поминальные речи для Гаса. Джей считает, что Гас ужасно жизнерадостный для умирающего человека, и на это больно смотреть. Как будто ему предстоит прожить еще 18 лет – а может, и больше, – несмотря на то, что он умрет всего через 8 дней. Он много улыбается, и Джей каким-то образом приходит к выводу, что смирение – прекрасная вещь. Всему рано или поздно приходит конец, люди умирают, и вечность – это всего лишь еще один пронумерованный момент среди бесконечного числа эфемерных вещей. Но все же это что-то значит. Какое-то время это все еще любовь. На какое-то время это все еще вечность. На какое-то время это все еще что-то, ради чего стоит жить. Это ничего не меняет, несмотря на то, что является временным. Сцена снова меняется. Гас умирает, и Чонвон зеркальное отражение Хейзел на экране, – то как они плачут над смертью Гаса. Хейзел – в подушку. Чонвон – в плечо Джея. Он и сам едва не плачет, но совсем по другой причине – из-за человека, который владеет всем его существом. Джей позволяет Чонвону плакать, рубашка пропитана слезами Чонвона, и он задумывается, как может быть больно даже тогда, когда они этого ожидали. Даже когда они готовы. Они оба наблюдали за происходящим. Они знают наизусть, что должно произойти, но почему им по-прежнему больно? Почему все еще больно? Разворачивается еще одна сцена. В которой юную Хейзел попросят оценить боль, которую она испытывает. Боль была сильной, и она поставила ей 9 баллов, на что медсестра назвала ее бойцом. Что она храбра, раз оценила боль в 10 баллов на 9. А на самом деле она хранила свою 10-ку. Смерть Гаса – это 10 баллов. Возможно, даже больше. Джей не хочет представлять. Сцена снова меняется, и они оказываются на похоронах Гаса. Появляется Ван Хутен, выделяясь из черной толпы своим белым или серым костюмом – Джей не может определить, – никогда не расставаясь со своей набедренной походной флягой. Он рассказывает о том, как потерял дочь от лейкемии, и начинает нести чушь о «Дилемме вагонетки» – которая вовсе не звучала бессмысленно, когда Джей изучал ее в университете на курсе этики, – но в любом случае является чушью, учитывая неподходящий момент. И все же Джею интересно, что бы он сам сказал. Не то чтобы это имело значение, но все же. Ван Хутен оставляет Хейзел письмо, которое она выбрасывает, но в финальной сцене она выясняет, что оно было от Гаса, а не от самого Ван Хутена. После этого Хейзел читает письмо, в котором оказывается поминальная речь для нее от Гаса. Он говорит много, то, что в основном говорят влюбленные, и Джей понимает, что ты лучше понимаешь человека, которого любишь, просто потому, что любишь его и не можешь не замечать. Например, как Гас до сих пор помнит, какой бледной была кожа Хейзел, когда она болела, и какими иссиня-черными были ее ногти. Глядя на нее, не устаешь, говорит Гас, а Джей оглядывается в сторону и понимает. Как Хейзел умнее, и как Гас не возражает. Как он ее любит, и как ему повезло, что он ее полюбил. Привилегия, да? Мы не можем решать причинит ли нам боль этот мир, но у нас есть право решать, кто именно причинит ее. Гас заканчивает поминальную речь словами о том, что ему нравится его выбор, и надеется, что Хейзел нравится ее. Джей любит свой. Боже, как же он любит. Ему интересно, любит ли Чонвон – да что там, хотя бы нравится ли ему. – Чонвон-а. Эд Ширан начинает петь, и на экране появляются титры фильма. Джей задумывается, что же все это значит сегодня. И все последние прошедшие дни. Безразличие. Молчаливое ожидание. Десять дней, которые ощущаются почти как десятилетие – старые знакомые. Холодное сердце под теплой кожей. Чонвон перестраивается, придвигается ближе, и его волосы щекочут ухо Джея. – М? Джей чувствует тяжесть в сердце. Словно в ожидании плохих новостей. – Почему мы смотрели именно этот фильм? – Мне нужно было услышать. – Услышать что? – Что с болью можно жить, независимо от того, насколько она сильна, – бормочет Чонвон, прижимаясь к коже Джея, только теперь ему уже не щекотно. Теперь только душит и жжет, – Ты просто делаешь это. Джей наседает: – Зачем тебе нужно было это услышать? Чонвон отрывается от Джея и откидывается на спинку. – Потому что чувствую, чувствовал себя виноватым. – За что? Чонвон издает низкий, почти неслышный смешок. Он бросает взгляд на Джея, замечая, что тот уже смотрит на него. Глубоко вздохнув, он произносит среди оглушительного стука своего сердца: – Я нуждаюсь в тебе, так позорно сильно. Это нелепо, это стыдно до такой степени, что я и не подозревал, что способен желать чего-либо, не говоря уже о ком-либо, так, как я желаю тебя. До такой нелепой степени. Удивительно, на что способно мое сердце, когда оно любимо. Я чувствую себя настолько способным, любить, лишь благодаря тому, как любишь ты. Дыхание замирает. Сердце пускается галопом. Электрические разряды прокатываются по венам Джея, вдоль позвоночника. Чонвон, должно быть, тоже это почувствовал – электрические разряды, исходящие от его кожи, несмотря на слои одежды. Не может быть, чтобы он этого не почувствовал. Джей так же сильно желает Чонвона. Однако он чувствует, что есть и что-то еще. Тоска, привязанность и снедание. У слов Чонвона есть продолжение. Он не закончил. Есть что-то еще. Всегда есть что-то еще. – Но? – Но есть вина, которая сильнее этого желания. Чем это желание, – продолжает Чонвон, и в темноте комнаты он все еще улавливает, как выглядит Джей в этот момент. Растерянным. Раненым. Но он все равно хочет дать ему понять. Он хочет показать, каким позорным и разочаровывающим он может быть, с гордостью демонстрируя это при свете лампы, и, возможно, Джей передумает. Тогда еще не будет слишком поздно, – Это удерживает меня. Джей растерянно моргает, поправляя съехавшие очки: – Я не понимаю. – Из-за того, что я разбил сердце Рики меня все преследует чувство вины. Что, если миссис Ланкастер ошибается? Что, если ты не можешь просто сделать это? Что, если боль станет слишком невыносимой? Что, если жить с болью невозможно? Я не знаю, как преодолеть это, чтобы быть с тобой. Мне кажется неправильным даже хотеть быть счастливым. Из-за того я лишил Рики счастья, мне кажется, что и мое должно быть украдено, отложено. Если в этом есть смысл. Вот уже несколько дней я именно так думаю и чувствую. Все задаюсь вопросом, что если я сломал Рики окончательно? Джей выдыхает в ладони: – Так и что ты на самом деле хочешь этим сказать? – Я не думаю, что заслуживаю счастья после такого. Джей долго молчит. Вздох, который он издает, звучит вымученным. Он потирает виски, затем поворачивается и встречается взглядом с Чонвоном. – Ты когда-нибудь задумывался о том, что я чувствую из-за всего этого, Ян Чонвон? Насколько все это сбивает с толку? – Джей сбрасывает вопросы ровным и низким голосом. Но в нем нет ни малейшего намека на гнев. Скорее, в его голосе звучит усталость. Сокрушенность, – Насколько ты сбиваешь с толку? – Джей, я... – Порой то, как ты ведешь себя со мной, рядом со мной, заставляет меня думать, что ты чувствуешь то же самое, что и я, – продолжает Джей, перебив Чонвона, – В остальном ты только запутываешь. Вначале я ничего не ждал от тебя. Однако, по мере того как течет время и мы растем, я не могу ничего поделать с тем, что ожидания появляются время от времени. Джей поворачивает лицо Чонвона к себе, взяв его за подбородок пальцем, но тот лишь безразлично смотрит в пустоту. Хотя по дрожи, пробежавшей по нижней губе, Джей понимает, что тот слушает. Он ненавидит, когда разговор становится неудобным для них обоих. Это выводит его из равновесия. Это вызывает у него тревогу. Он чувствует, что его сердце вот-вот разорвется. – Я нашел тебя в моей постели, Ян Чонвон. В моей одежде. Судя по всему, твоя комната была незанята довольно долгое время. Ты несколько дней болел, и вполне ожидаемо, что не мог заниматься стиркой, пока меня не было. Однако, в корзине для белья, большинство вещей оказались моими. Ты. Скучал. По мне, – Джей делает ударение на каждом слове, от чего по позвоночнику Чонвона пробегает дрожь, – Ты скучал по мне, но при этом не удосужился хотя бы обнять меня как следует, когда увидел. Ты подаешь мне смешанные сигналы, и хотя я никогда не просил тебя ни о чем, сейчас я прошу тебя: скажи мне, какому из них верить. – Я чувствую то же самое, но чувство вины, Джей-а. Я действительно не знаю, что с ним делать, – голос Чонвона сокрушенный, монотонный, без малейшего оттенка, глаза снова становятся влажными, – Я многого не знаю. Мои познания и понимание очень ограничены. Заслуживаю ли я тебя? Достоин ли я того, чтобы ты меня любил? – Заслуживаешь ли ты этого? Достоин ли ты? – Джей повторяет вопросы, – Мы уже слишком далеко зашли для таких вопросов, нет? Правильный вопрос – хочешь ли ты? – Ты хочешь этого? – снова спрашивает Джей после затянувшегося молчания, – Потому что если ты хочешь, ты сделаешь себя заслуживающим этого. Ты сделаешь себя достойным. – Тогда, много лет назад, когда я уехал, я не верил, что заслуживаю тебя, не говоря уже о том, чтобы быть достойным твоей любви. Но не теперь, потому что я нуждаюсь в тебе. Я тоже нуждаюсь в тебе, так же постыдно сильно, и это чувство сильнее, чем чувство неполноценности. Я не знаю, заслуживаю ли я тебя, но я хочу, и если это означает, что мне придется пройти через ад, чтобы сделать себя достойным тебя, я буду делать это снова и снова, сгорая или что бы там ни было. Потому что я желаю тебя. Все, что будет потом, – это последствия, с которыми мне придется смириться, из-за своего желания, и хоть за желания приходится платить, я все равно не могу не желать тебя. – Я хочу. Правда, очень сильно, – пальцы Чонвона на щеках Джея отдают отчаянием и ледяным холодом, – Но я не знаю, как это преодолеть. Правда, не знаю, но я искренне нуждаюсь в тебе. Джей улыбается, так неуловимо и через силу, что Чонвону больно смотреть на это. Он обхватывает пальцами руки Чонвона, которые лежат на его лице. Горько думать о том, что сейчас они ближе чем когда-либо будут. – Интересно, как долго я еще смогу выдержать? Чонвон тяжело сглатывает: – Выдержать что? Чонвон близко, на расстоянии вдоха, но при этом дальше, чем когда-либо. Джею удается лишь уткнуться головой в плечо Чонвона и замереть. Дышать, сдерживая себя. Боже, Джей хочет больше чем это. Он хочет большего. Куда он должен все это деть? Куда деть теперь, если больше некуда? Где ему все это оставить? Боль там, где ее не должно быть. Джей шепчет в губы Чонвона. Растерзанные и потрескавшиеся, они все же нужны Джею больше всего на свете. Но разрешения нет, поэтому он сдерживается. – Тот факт, что ты нуждаешься во мне с оговорками, а я все еще продолжаю желать тебя, несмотря ни на что.