Какова любовь на вкус?

Время идёт и с каждой секундой всё быстрее. Боль ощущается значительно острее рядом с ним, а при мыслях и вовсе, можно подумать, умрёт от своего же тупизма сердца, а не от цветов. Но винить же нельзя? Нельзя же приказать сердцу: не любить. Если бы можно было Петя давно это сделал. Потому что невозможно. Невозможно до боли в груди. Он чувствует отчётливо, как с каждым днём в лёгких остаётся всё меньше места, как в лёгкие врастают ромашки чёртовы. И утром их видит своими глазами на подушке кровавой. Он ведь этого не хотел, не хотел, чтобы так всё вышло. Откуда мальчишке 12 лет нужно было знать, что дружить с Женей нельзя, ведь плохо закончиться это дерьмо? И в этом нет ничего прекрасного. Любовь, говорили они, лечит и помогает. Но единственное, что лечит ему эта любовь, так это голову с мыслями в каком-то смысле. Но понять, что нельзя никого любить так сильно — не значит прекратить. Ведь голова – это точно не сердце. Даже если это смертельно-опасная игра. И выживает не тот, кто сильнее, а тот кому больше повезёт не задохнуться цветами. Петя проигрывать не любит, но придётся. И, как чёрт любит, — снова Жене. Или жизни. Наверное, его проверяют так, а сможет ли ещё раз проиграть и выжить? Но он каждую секунду помнит тот день. День, когда проиграл, когда умер, когда в чепуху не хотел верить. Ему тогда казалось, что всё. И точно не на равне это будет. — Петь, ты чего? — голос однокурсника заставляет прийти в себя. Заставляет открыть глаза и понять, что он точно не дома. Он точно не рядом с Женей в раздевалке, а напротив однокурсника в кафе, который пытается выдавить ответ из него. Да. Точно. Он сюда пришёл не для того, чтобы себя загонять куда-то слишком далеко. Ему сейчас нужно всего лишь помочь однокурснику. С чем? Петя головой мотает, заставляя собеседника тревожно посмотреть, и шею руками сжимает. Нет. Сейчас ничего нет. Но эти движения стали настолько его, что выходят просто так. По привычке. По гребанной привычке. Привычкой можно считать и Женю в голове на постоянной основе, потому что без него никуда. И парень уж слишком сомневается, что эта привычка ему хорошей стороной обойдётся. — Да-да. Сделаю. Не переживай. — улыбается туго и к себе двигает ближе ноутбук в чехле. Ведь если там что-то серьёзное, он должен понять. Он постарается. У парня глаза загораются, когда ответ слышит, и руку протягивает. Видимо Петя ему точно сильно поможет. А кто поможет ему? Петя сглатывает тяжело, руку в ответ тянет и глухо говорит: До встречи. Сразу же из помещения выбегает, глаза жмурит, когда прохладный осенний воздух в лёгкие попадает. Чувствует, как не получается сделать вдох глубокий, как он любил раньше делать. И любит, но не может. Воздух лишь слегка прорывается глубже из-за ненавистных стеблей. Пальцы крепко чехол ноутбука сжимают, чтобы не уронить, когда руки трястись начинают. Всё не так плохо. Всё отлично. Петя по сторонам смотрит, замечая такси. Ему пиздец нужно домой, и пофиг, что таксист сейчас цену завысит. Пофиг, что у него сегодня ещё и тренировка. Чёрт. Уже в машине понимает, что навряд ли с ноутбуком поможет, что чувство к горлу всё ближе поступает. Он в окно смотрит, считая всё на своём пути. Ехать недолго, но ехать с болью ему придётся точно. Укачивает не в первый раз и добирается так он тоже не в первый раз. Но каждый – будто первый. Каждый раз минуты до дома ему кажутся бесконечными. Одна. В груди сильная боль резкая появляется, что сгибается весь, рукой рот закрывая. А на него водитель смотрит. Да смотрит так странно, что хочется прямо сейчас выйти. Две. Петя головой отрицательно мотает, пытаясь глотком глубже запихать цветок. Грёбаные ромашки. Грёбаный Женя. Три. Парень знает, что так невозможно. Невозможно ненавидеть и настолько же сильно любить. И себя убеждать в обратном тоже невозможно. Стебли царапают только сильнее с каждым разом. С каждой чёртовой мыслью. Четыре. Он мельком замечает, как проезжает магазин у дома. Уже сам на подходе, чтобы дверь открыть и в квартиру подняться. Деньги кидает, как только такси останавливается, и дверь громко закрывает и в машине, и в подъезде. Но так всё равно. Сейчас так всё равно, когда пальцами вытирает струйку крови на подбородке и трясущими руками пытается вставить ключ. Кашель вырывается быстрее, чем он успевает добраться до раковины. Во рту пиздец неприятно становится, когда воздух пытается вдохнуть. А глаза раскрыты широко — в панике. Не первый раз, Петя знает, что и не последний, но если он привыкнет и к этому, то можно будет сразу привыкать и к смерти. Петя к стене прижимается, вниз сползает и кровью руки пачкает. Чувствует, как по шее течёт, пачкая всё к чертям, а в груди боль и в горле тоже. Кашляет, сгибаясь, шею сжимает, но становится только хуже. Только хуже становится всему. Петя может себя до конца своей недолгой жизни материть, что так вышло. Вышло так, что хочется побыстрее отмыться от этого. Но не выйдет. Это уже заранее подготовленный сценарий. Мучайся пока не умрёшь. Или мучайся пока ответ на чувства не дождёшься. А самое херовое то, что можешь мучиться до тех пор, пока чувства не уйдут до конца. Внутри всё сворачивается – кричать хочется. Сильно. Хочется бросится хоть куда-то. Под машину, с окна, а лучше в Женькины тёплые объятья, которых не будет больше никогда из-за него же. По телу проходит дрожь сильная, заставляя застонать от боли и глаза намокнуть. Звук задыхающегося человека по всей квартире разлетается, когда стенки горла царапают стебли. Ногтями, кажется, он быстрее себе глотку разорвёт, чем цветок. Оставляет точно красные линии болючии. Но они уже точно не больнее, чем забитые лёгкие. Не больнее, чем забитая голова Женей. И сейчас, когда ненавидеть всей душой должен его, Петя думает о нём и точно не в отрицательном смысле. Перед глазами всё плывёт, сердце стучит слишком быстро, а на полу лепестки. Лёгкие жжёт от царапин и нехватки воздуха. Пете даже это нравится, что чувствует это. Может сейчас прекратится всё это? Может ему больше не придётся смотреть и не трогать; говорить, но не правду. Опускает быстрее, чем он приходит в себя. Смотрит вперёд, а перед глазами совсем не кровь с белыми лепестками. Лицо. Знакомое лицо, которое скоро будет сниться в кошмарах. Женя. Женька. Семененко, блять. И улыбка эта его, и глаза эти бесящие. Во рту всё вкус неприятный ощущается, который уйти не успевает до конца. Мерзко. От картины такой Пете с каждым разом всё противней. На себе одежда вся в крови, на полу ситуация не лучше. В голове хаос от мыслей, которые бросаются друг на друга, пытаясь перекричать. Петя ладонями по лицу проводит, не обращая внимание, что они в крови. Он волосы поправляет, что в глаза лезут, и руки вперёд выставляет, внимание хочет на них сосредоточить. Получается плохо. Они всё также трясутся, как и всё в голове у Пети. Ему по-хорошему нужно спать лечь и предупредить, что на тренировку не придёт. Но он продолжает сидеть и за дыханием следить. Глаза закрываются только при одном виде что на полу, но смотрит, не отводя взгляд. Если он не прекратит — это не закончиться. Ведь в Петиных интересах послать Женю. Ведь он-то точно никак не сможет помочь, только сам Петя. Но или он мазохист, или слишком слаб перед Женей, чтобы забыть. Морщится, когда сглатывает и встать пытается. Он всё здесь испачкал, испортил. Собственно, как и в жизни. Собственно, и в последнее время он тихо, но быстро всё отравляет, без каких-то попыток исправить. Портит так, что, кажется, не починить и не очистить. В руки лепесток берёт и сжимает сильно. Разорвать хочется. Хочется выкинуть и заставить из мира исчезнуть. Хочется больше в жизни не видеть эти цветы. Какая, чёрт возьми, любовь, если на вкус она отдаёт железом, кровью и болью в груди? Смотрит на чехол с ноутбуком с пониманием, что не сможет. Придётся отказать. Придётся человека огорчить из-за своей тупости. Зачем вообще согласился? До ванной доходит на ногах дрожащих, скидывает с себя всё и под душ встаёт в надежде отмыться. Только от этого до конца Петя отмыться не сможет. Он под напором горячей воды ногтями кожу сдирает, заставляя чувствовать себя тем, кто на себя руки наложит быстрее, чем закончится всё само. Но это не сделает. Нет. Он всё проживёт. Петя отчётливо помнит тот день, когда на утренней тренировке ему впервые стало так плохо. Перед его глазами до сих пор осталась та картина, на которой кровь испачкала всю раковину. Помнит, когда руки его набирали "кашель с кровью" и смеялся от того, что выходило. А смеяться нужно было тогда, когда Женя начал занимать слишком много мыслей. Мыслей, которые не должны были выходить за рамки дозволенного. Он до последнего помнить будет, как надеялся, что этот кашель и так пройдёт. Вот только к этому добавлялись и боли, и сложное дыхание, и, блять, цветы. Это был точно одно из шоу весной, Петя проснулся от ломающей боли в горле, которая душит его до сих пор. Пете тогда нужно было рассказать кому-то, что происходит, только вместо этого он решил молчать. К врачам он обратился, конечно же, в ответ услышал, что те бессильны. Из Жени, ему тогда показалось, получится отличный убийца сердец. И не только фанаток, но и его. От мыслей о Жене добивали сильнее, чем обычно. Ему казалось, что вот-вот и его это убьёт. Потому что думать было болезненно, находится от случая к случаю было приятно. Будто в груди все стебли засыхали, но потом с новой силой причиняли боль. Сам Женя потом начал причинять боль. С ним находится Петя не может, на сколько бы сильно не хочет, на сколько бы сильно он не старается сдержаться, послать чувства — у него не получается. И то, что было для него слишком дорого, прекратилось. Общение с Женькой, с тем парнем, который из раза в раз пытался его на грим уговорить — что в конечном итоге получилось, — пропало. И Женино отношение к Пете осталось без высоты. Потенциальная энергия упала, и она, зараза, по какому-то исключению не перешла ни в кинетическую ни во внутреннюю. Если только Петя видел косые взгляды его, от которых неприятно становится. Неприятно становится от самого себя, что так поступает. *** — Ведёшь себя, как ребёнок. — недовольный мужской голос звучит с конца трубки. И Петя хочет уши загнуть в трубочку, чтобы не слышать ничего, что дальше скажет парень. Он уже много раз пожалел, что так всё получилось. Хотя в чём он сам виноват, если он не специально, — ещё бы специально, — после прокатов контрольных кашлять начал. Думал, что не будет ничего, а слова прилетели оттуда, от куда не ждал. Матвей какого-то чёрта сзади стоял и видел, как парень из себя цветы выблёвывает. Ещё и глазами удивлёнными смотрел. Петя тогда смеялся истерично. — Не начинай. — голос хрипит от боли, в голове тоже болит, в душе тоже и в сердце. Везде. А сделать ничего не может. От безысходности хреново тоже. Вот только Матвей эту боль пытается как-то закрыть, отвлечь, но иногда такую пургу начинает нести, что погружается окончательно в проблемы. Потому что у Жени не может быть ничего к нему. Ни капли. Как бы не хотелось, но эту боль Петя будет нести один, а не закопает глубоко, услышав те слова. Те. У Пети в голове даже уложиться это не может в название. Но хочет. Сильно хочет, чтобы Женя рядом был. Хочется обнимать и целовать. Рядом сидеть и лежать. Но такого не будет. Петя поверить даже не может, что может почувствовать любовь с Женей, какая она. Потому что то, что сейчас — болезненно и со вкусом железа. — Ну ты ведь можешь просто сказать, спросить. Ну не знаю я, что тебе ещё сказать. У тебя скоро дома появится собственная красная комната, а скорее целая квартира. — Матвей, наверное, ладонью по лицу проводит, переживая точно. Он даже представить не может, что Петя чувствует. От того и дурно, что помочь не может. — Тем более он же не игнорирует тебя. Он наоборот пытается поговорить. А ты нет. Петя челюсть напрягает, когда слушает это всё уже не в первый раз. Мысли лучше с каждым разом не становятся. Если только навязчивей. А когда Жени в голове пиздец много — лучше вскрыться, чем образ его видеть. У парня глаза слезятся, пальцы сбрасывают звонок, телефон куда-то на кровать кидая, в подушку утыкается и одеялом накрывается. Пятна на белье уже не отстирываются. И глупые надежды въедаются в кожу и под. Матвей ведь прав: от этого не станет ещё хуже. *** Ноги трясутся, когда к раздевалке подходит и пытается сердце своё остановить и замедлить. Петя надеется, что пустая она будет, пусть будет. Пусть ему повезёт сегодня, хотя бы один раз в жизни. Открыть не успевает, как Женя выходит и глазами широкими смотрит. Смотрит так, как Матвей смотрел тогда, будто сейчас Петя в крови стоит. А Женя и не знает ничего, и знать не должен. Петя в глаза смотрит, в надежде, что сейчас успеет проскочить и избавиться от разговоров. Он в сторону шагает, как и Женя, в другую — Женя тоже. Улыбается с такой банальной и лёгкой херни, что почти забывает, что хотел сделать. Вздыхает глубоко, видит, как Женя назад в раздевалку заходит, а у Пети кроме этого выбора и нет ничего. Он на костюм его внимание обращает. Красивый. Он передаёт, кажется, самого Женю. Видит, как будто в первый раз, а не рассматривал раз сто через экран телефона. Ведь на Женю не смотреть всё-таки невозможно. Ненавидеть тоже. Он слишком красивый. Слишком хороший. Слишком любимый. Петю от последнего слово током бьёт. Он не имеет никого права так говорить. Потому что Женя ему никто, как и он ему. Никто, чёрт возьми. И думать так не может. И думать так больно. Женя сначала головой мотает и ближе к парню подходит. Так нельзя. Быстро. — Я не знаю, что я сделал не так, — начинает Женя и нервно руки перебирает. — Но вроде бы и не делал ничего, чтобы заслужить такое твоё отношение. Пете от этих слов плохо, от такой прямоты. Плохо, что он заставил его это почувствовать. Стыдно пиздец перед ним сейчас стоять и смотреть молча, когда он пытается узнать причину. И ещё выглядит волнующимся, как будто Петя в жизни его что-то значит. Глаза Женины не отрываются от парня. Точно ждёт ответ. И голова Петина не готова дать ответ верный. И врать не хочется. У Пети внутри всё колышется, кажется, коленки трясутся. — Ты ничего не делал плохого, правда. — Женя облегчённо вздыхает. Видимо от этих слов ему стало легче. А Петя улыбается, потому что рядом с ним улыбаться хочется. И не душит ничего, когда правду ему говорит. Но слова такие банальные заставляют Женю расслабиться. Радует до безумия. Но парень всё равно продолжает с волнением смотреть. — Я потом всё расскажу. Говорит быстро, пока не передумал. Не расскажет ему он ничего вообще. Ни за что и никогда. Но видеть, как Женя верит — лучшая картина. Он снова головой мотает и под нос себе что-то бормочет. У Пети внутри что-то разрывается от такой картины: Женя рядом. — Если серьёзное что-то — говори. Я помогу. Молчанием своим ты меня напугал хорошо. — смеётся и к Пете тянется, чтобы обнять. А парень стоит как вкопанный. У него внутри сердце приятной болью обливается. В ответ обнимает, чувствуя тепло Женьки. Как же хорошо. Как же сейчас, чёрт возьми, ему хорошо. Он чувствует себя так, как не чувствовал, кажется, себя никогда. Парфюм Жени вдыхает полными лёгкими. Чувствует всё до последней капли. Легче. Хорошо. Петя, оказывается, ещё живой. На языке чувствует прекрасное послевкусие. Не железо — радует до мурашек, до трясущегося тела. Может это и есть любовь? Может сейчас он ощущает то, что должен ощущать? Вкус гребаного счастья ему нравится. Такая любовь ему по вкусу. И катает он будто летает. Ему хочется чувствовать то, что случилось. Руками по воздуху ведёт и тело изгибает. Он не может показать на сколько рад всему этому. Улыбается даже где-то. Его однозначно ведёт и катает будто не то, что должен. Но ему всё равно, даже если образ другой появляется. У него сейчас точно не горе, ему всё прекрасно нравится. И то, как в конечную позу встаёт, и то, как лёгкими дышит на всю. У него и руки не дрожат, и во рту железа нет, как в последнее время. И с тренером словами перебрасывается налегке. Всё как будто на своё место встаёт, как раньше. И по коридорам идёт не в тишине: в голове мысли громкие и хорошие. В голове не такая картина была. В голове полностью скачок происходит. В голове боль врезается в кору мозга. Быстро, точно, без сожалений Петю с ног до головы липким дерьмом обливают. И к груди идёт всё быстрее. В раздевалке нужно дверь закрывать. Петя не готов видеть такое без предупреждения. Видеть, как Женя с Глебом обжимается — не чудесно. Глеб. У Пети внутри всё разрывается от картины. И вскрик пытается сдержать от боли. Обезбол перестал действовать. Перед глазами мутнеет, под ногами и пола как будто нет. До туалета добирается как-то. И по двери вниз спускается. Руками горло сжимает, пытается, кажется, обогнать удушье родное уже. Ногтями впивается, как обычно, и глаза жгут слезы. Как он смог себя так надурачить. Сильно. На минуты. Всё на него возвращается волной. Кашель горло заставляет царапать стеблями. Перед глазами картинка не та, что обычно. Больнее. Смеяться хочется от себя. От того, что так быстро поверил. От мыслей, которые голову вскружили. Конечно, разве могло быть по-другому? Лёгкие по швам рвутся, как ножом без наркоза. Как всё-таки вчера хорошо было. Прекрасно. И не было и мыслей, что с Женей получиться что-то может. Всегда хотелось до боли, но не верил. А тут поверил так легко. Он не для него создан. Он для Глеба создан. Конечно же, блять! Петя ещё и голову разбить хочет. На сколько же он идиот. Он своё внимание заострил на каких-то обычных словах. И какие-то слова заставили его жизнь вдохнуть ещё раз. Полностью. И с Женей. А сейчас ведь будет всё без этого парня. Петя ведь и не сможет точно быть рядом. Просто присутствовать в одном помещение. Потому что всегда теперь будет картинка из раздевалки, которая болью отзывается. Дерьмово. Ужасно. Всё не так. Так не должно же быть. Ведь разве не достоин? Петя ногтями руку до крови царапает, по подбородку кровь, одежда тоже вся в дерьме. И нет больше ничего на свете. Только Петя и боль в груди ломающая. Никаких Жень рядом и в объятьях. Матвей, зараза, придумавший пургу. И старания все, брошенные в воду. Дышать пытается ровно. Безуспешно. Верить хочет, что выберется из этого. Поверить смог — разбился с треском, блять. И во рту железо с болью чувствует. Как в начале, только хуже. Ничерта это всё не уходило, просто вкус иллюзия затмила.