гитарист

Федор, который умеет играть не только на виолончели, но и на гитаре, чем невероятно восхищает Колю, который в один прекрасный момент оказывается с ним в одной музыкальной группе. И ничего особо не предвещало беды, но именно с этого дня на сцене начинает происходить настоящий беспредел, ведь вокалист с звонким и, на удивление, мелодичным голосом ни на секунду не отходит от невероятно красивого гитариста, который старательно пытается сделать вид, что сосредоточен лишь на игре и больше ни на чем в этом мире. Будто нет софитов, бушующей толпы и громкой музыки, которая оглушающе бьет по ушам, заставляя испытывать одновременно наслаждение и безумие, сливающееся в неуправляемое нечто, воплощением которого является Гоголь. В его жилах течет адреналин, а здравый смысл полностью исчезает, позволяя ему творить самые абсурдные и рисковые вещи, которые возможно исполнить лишь на сцене, где глаза ослеплены разноцветными лазерами, а музыка целиком овладевает разумом. И сегодня Коля ведет себя чуть иначе, чем обычно. Он не прыгает в толпу, не пытается чуть ли не на потолок залезть или сделать какие-то акрабатические трюки прямо во время пения… Сегодня его поведение можно было бы назвать… Любвиобильным. Блондин оглаживает напряженные плечи Достоевского, плотно прижимается к нему сзади всем телом, мешая играть и хоть каплю сосредоточится. — Коль, остепенись. — Фёдор удивленно вздыхает, чуть не промахиваясь по струнам, ведь прекрасно чувствует насколько возбужден его партнер, который абсолютно бесстыдно залазит ладонями под рубашку, кусает, лижет чужую влажную шею в перерывах, когда немного может отдохнуть от вокала и целиком отдаться захлестнувшему его безумию. Он уже не думает о осуждении, о гуле в толпе или неотыгранных парочке песен, которые ему придется петь дрожащим, срывающимся на томное придыхание голосом. Достоевский лишь зажимает струны и тихо ругается под нос на медиатор, который, как на зло, сегодня выскальзывает из влажных пальцев, так и наровясь улететь на пол или в руки беснующихся людей. Что же с ним творит Гоголь? Или дело совсем не в нем? Может это просто духота? Но тогда почему внизу живота все сильнее скручивается тягучий узел истомы, а все тело наливается жаром? Нет… Нет… Фёдор не может возбудиться прямо на сцене… Это просто исключено. Но сегодня на сцене небывало жарко. Достоевский то и дело смахивает капли испарины со лба или заправляет мокрые волосы за ухо, пытаясь хоть немного открыть себе обзор, хоть в этом и не было необходимости — он играет по памяти, уже даже не задумываясь о том, как ставить пальцы или как сейчас ударить по звенящим струнам. Только вот, почему ему так душно? Не работают кондиционеры? Или, может, он нервничает? Нет… Бред какой-то! Сейчас даже Коля его не касается! И как бы Фёдор не пытался понять свое состояние, он лишь чувствовал, что легкие горят, как и все тело, а воздуха категорически не хватает, будто на шее резко затягивается пятля, не позволяя получить хоть каплю кислорода. Что же с ним такое? Неужели это происходит из-за Гоголя, которой слишком уж выразительно прогибается, ползая по сцене, специально прямиком около подкашивающихся ног Достоевского, который еле держится, чтобы не начать буквально пожирать взглядом возлюбленного? Он изгибается, сладостно стонет в микрофон на радость публике, которая восхищенно кричит от каждого соблазнительного движения Николая, который с каждым многновением начинает вести себя все развратнее, пытаясь произвести впечатление на черноволосого, желающего сейчас лишь одного — провалиться под землю… Или же затащить поскорее Гоголя в гримерку и заставить его стонать уже не от собственных фантазий, а от умелых действий Достоевского, умеющего доводить его до почти бессознательного состояния крайнего удовольствия и сорванного в мольбах голоса. Николай красив. И это не мог отрицать никто, особенно в тот момент, когда он вожделенно смотрит на Фёдора и медленно проводит кончиками пальцев по собственному торсу, чуть приподнимая прилипшую к стройному телу одежду, прекрасно подчеркивающую его прекрасные формы, равнодушным к которым мог остаться лишь глупец или слепой. У него выразительная талия, пухлые бедра, широкие плечи и невероятные изгибы, заставляющие Достоевского путаться в нотах и еле заметно краснеть, ведь мысли крутятся уже далеко не на музыке или сцене. Весь разум воспален, он плавится, как и весь Фёдор, который уже не может противостоять навязчивым и таким сладким фантазиями о том, как он без зазрения совести трахнет своего избранника прямо на стареньком диване в плохо освещенной гримерке, где ни о какой шумоизоляции и речи не идет. Но какая будет на это разница, когда Гоголь будет изгибаться и захлебываться в стонах под Достоевским, наматывающим на кулак его излюбленную косу, чтобы оставить крупные любовные метки в самых заметных местах, которые не закроет ни один воротник? — Может, самое время нам исполнить последнию песню? — Сладким голосом тянет Гоголь, становясь на несколько мгновений на колени перед Достоевским, который от одного взгляда в потемневшие, возбужденые глаза, с некой игривостью и одновременно покорностью смотрящие на него снизу вверх, полностью потерял дар речи, хватая пересохшими губами воздух, словно выброшенная на берег рыба. Кажется, следующую песню он сыграет абсолютно неправильно, но сейчас это настолько не важно, ведь Коля, будто совсем не чувствуя рамки приличия, кончиками пальцев проводит по ширинке избранника, подцепливая ногтем блестящий металлический бегунок на молнии, так и наровясь расстегнуть прямо на глазах у всех. — Нам… — Он медленно поднимается, намеренно проводя ладонями по телу черноволосого, заставляя его вновь взять неприятный аккорд, ведь пальцы предательски дрожат от теплых рук, в конце останавливающихся на его плечах. — Нас с Фёдором Михайловичем… Ждет весьма интересная ночь, которую я предпочитаю начать, как можно раньше. — И Коля хихикает в микрофон, видя до кого состояния довел Достоевского, который очередной раз ошибается, даже не замечая этого. — Что ж, надеюсь вы простите нашего Колю, если завтра он будет немного охрипшим. — Фёдор ухмыляется, вводя в секундный ступор Гоголя, который смущенно прокашливается, не ожидая, что его возлюбленный сможет сказать подобные неоднозначные вещи прямо перед публикой. — Но я постараюсь быть с ним нежным, хотя… Все это зависит от него самого, да, мой сладкий? И в этот момент Коля честно забывает про концерт, надеясь лишь скорее попасть в гримерку, потому что это… Это слишком. Завтра выступать будет невыносимо тяжело, но он ведь этого и хотел, верно? А значит самое время спеть последнюю на сегодня песню.