Инкарнация

Старинный особняк в сдержанном готическом стиле горделиво возвышается над неприметными, похожими один на другой домиками незримой горой — ни магглы, ни маги не видят особняк без особого приглашения хозяина дома. Глубокая ночь, за окном нельзя ничего рассмотреть из-за непроницаемого ливня, терзающего Лондон уже третий день, время от времени с громким свистом пролетают автомобили. Двадцать первый век — эпоха автоматизации, роботизации и всеобщего равнодушия. И магглы, и некоторые маги стремятся внедрить как можно больше удобных новшеств в свою жизнь, избавиться от блеклого пережитка прошлого — консервативных устоев. Пожалуй, «всеобщее равнодушие» — это единственное, что обитатели дома номер двенадцать на площади Гриммо признавали достоинством. По холодным тёмным коридорам особняка разносятся болезненные, уже давно ставшие слабым хрипом стоны. Нездорово бледная девушка, вчерашний подросток металась по высокой резной кровати с тяжёлым, глубокого изумрудного цвета бархатным балдахином. Высокий лоб покрылся испариной, губы искусаны до крови, длинные светлые волосы намокли от пота и пребывали в беспорядке. Тонкие пальцы судорожно сжимались на влажной ткани покрывала, а сквозь плотно сцепленные зубы доносились лишь сдавленные стоны. Вокруг неё суетилась худощавая и низкая пожилая женщина. Маленькие чёрные глаза-бусинки, похожие на жучков глубоко посажены, кожа сморщенна и по цвету напоминает старый, желто-коричневатый пергамент. На низком дубовом столике, украшенным резьбой и позолотой стоял серебряный таз с тёплой водой и стопка белых шёлковых полотенец — все подготовлено для ещё неродившегося младенца, первенца молодой аристократческой четы, которому очень стоило бы быть мальчиком. Вот уже двенадцать часов семнадцатилетняя Эрлин Блэк не могла разрешиться от бремени. Ей казалось, что ещё немного, совсем чуть-чуть и она умрёт от боли или абсолютно точно потеряет сознание. Из-за плотной завесы боли Эрлин услышала скрипящий голос бабки-повитухи, приглашенной вместо квалифицированного целителя из Мунго, потому что таковы традиции и обычаи. — Терпи, милочка, ещё немного осталось. Такова наша женская доля. Спустя ещё два долгих, наполненных мутной болью и просьбами потерпеть спальню огласил слабый плач, больше похожий на задушенный писк. — Слабенькая девочка, ой, слабенькая, — начала причитать себе под нос бабка, обтирая новорожденную девочку водой из таза и оборачивая в ткань, — если до рассвета дотянет, значит Силы Рода благословили. Эрлин казалось, что спустя четырнадцать часов изнуряющих родов если она умрёт, то точно будет неспособна мыслить, но услышать «слабенькая девочка» она смогла. — Как девочка? — сиплым от криков голосом спросила светловолосая. — Девочка, — спокойно ответила повитуха, закончив пеленать ребёнка, — хочешь сама посмотри, уж девочку-то от мальчика отличу, я старая, да не слабоумная. С трудом Эрлин смогла повернуть голову в сторону бабки и постараться рассмотреть собственную дочь. Само словосочетание «моя дочь» вызывало у блондинки странные и неестественные ощущения — женщина честно старалась, но не могла поверить, что она теперь мать, у неё есть ребёнок, беспомощное маленькое создание, о котором нужно заботиться и которое обязательно нужно любить. У Эрлин не получалось, и ее угнетала собственная неполноценность, ведь что она за мать, если единственное чувство, что она испытала к новорождённой — раздражение, усталость, разочарование и самую малость любопытства? Новорождённая девочка была плотно закутана в несколько слоев плотной светлой ткани так, что свёрток оказался в разы толще слабого ребёнка. В просторной затемненной спальне слышался лишь тихий плеск воды в тазу, шелест пелёнок и слабое, почти совсем неслышное дыхание девочки. — Хочешь поглядеть, дорогуша? — обратилась к женщине повитуха, ловко перехватывая свёрток поудобнее. Хочет ли она видеть её? О нет, Эрлин не хотела даже слышать о дочери, нет-нет-нет, от неё все, включая её саму, ожидали сына, наследника, а не девочку, которая рано или поздно выйдет замуж и уйдёт в семью мужа. К тому же слабую, явно нездоровую, которая того гляди не доживёт до рассвета. — Не надо, — Эрлин попробовала собрать все свои силы, чтобы голос не дрожал, — заберите её. Пожалуйста. Однако повитухе было все равно на мнение роженицы — принято было давать новорожденного матери на руки, но перед этим спрашивать, значит она спросит и даст, не обращая внимания на слабый отказ. В бледные, словно испачканные в меловой пыли руки, покрытые яркими следами-полумесяцами вложили свёрток, показав как надо придержать головку. Эрлин держала на руках родную дочь и не чувствовала ничего кроме раздражения — внешность дочери заставила удивиться — девушка не верила, что её дочь может быть так некрасива. Редкий светлый пух на голове, непропорционально маленькие глазки непонятного серо-голубоватого цвета, синюшная, на лице казавшаяся почти черной кожа, сморщенная словно у глубокого старика. Девочка не канючила и вообще не издавала никаких звуков кроме тихих попыток достать ручки из пелёнок, но слова с языка Эрлин слетели раньше, чем она подумала о том, что рядом стоит чужая их семье женщина. — Лучше бы ты не рождалась. — Верно, — донесся равнодушный мужской голос, — у Кастора вон сын родился. У двери стоял Альферац Блэк, девятнадцатилетний молодой человек, который к своему юному возрасту уже был Лордом, мужем, а с совсем недавних пор ещё и отцом. — Да? — устало спросила Эрлин, рассеянно укладывая дочь на постель рядом с собой, — наверное стоит поздравить Кастора и Корделию? Кастор был старшим кузеном Альфераца, жена которого по удивительному совпадению родила крепкого здорового мальчика буквально на пару минут раньше, чем Эрлин. — Поэтому в кои-то ты права, Эрлин, девчонке и правда лучше было не рождаться. «Лучше бы ты не рождалась» стало жизненным девизом бледной, темноволосой девочки с яркими глазами-сапфирами, по странному разумению отца названной Вальбургой. Только сама девочка ещё упорно добавляла: «но я жива, поэтому дерзаем!».

***

Сквер. По дорожке, засыпанной гравием бежит девочка лет четырех или пяти. Старомодное платье голубого цвета имело множество бантов, кружев и иных деталей, которые очень сильно мешали детскому досугу. Худые детские ноги были испачканы пылью и землёй практически до уровня колен, потому что кожаные сандалии абсолютно не помогали скрывать ноги от грязи. На коленях расцветали синяки разного цвета — от сине-фиолетовых свежих гематом до уже сходящих и приобредших желто-коричневатый цвет. Несколько больших синяков «украшали» руки и спину в области плеч и лопаток — наказание за очередное платье с оторванными рюшами. Густые, цвета вороного крыла кудрявые волосы достигают лопаток, а длинную чёлку закалывает лишь старая и самая простая на вид булавка — почерневший от времени металл покрыт грязно-ржавыми крапинками. Девочка перебегает с оживленной дорожки на незаметную в кустах, протоптанную людьми земляную тропинку. На тропинке ещё больше грязи, чем на гравийной дорожке, поэтому девочка старается приподнять подол платья выше. Бледное лицо обрамленное чёрными кудрями. Разрез глаз больше свойственен представителям Востока, нежели европейцам. Не только глаза — все в лице девочки словно уменьшено в несколько раз и создаёт эффект миниатюрной фарфоровой куклы в шёлковом платье из Викторианской эпохи. Маленькая Вальбурга ни с кем не общается — говорит mama, что не хочет сама, так как знает, что она Блэк, то есть лучше тех сопливых пятилеток в песочнице, но когда papa и mama не видят с тоской глядит на чужое веселье. По тропинке девочка выходит к маленькому пруду, наполненному водой с зелёным отливом. Вся рыба, выловленная в этом пруду оказывается падалью, а все, кто заходил в эту воду утонули. Взрослые поговаривают, что это дескать старое проклятье — в пруду когда-то утонул ребёнок и безутешная мать прокляла весь водоём. Девочка всегда приходит к воде, чтобы побыть одной — из-за дурной славы остальные дети и взрослые обходят пруд стороной. Однако в день, который стал знаменательным для нашей истории у воды сидели другие дети. Мальчик и девочка, примерно ровесники Вальбурги или может немного старше. Вальбурга подходит ближе, чтобы рассмотреть странных детей, которые не знают местных легенд и подходят так близко к «проклятому пруду» У мальчика короткие, неаккуратно остриженные темные волосы, прищуренные карие глаза и недовольно поджатые при виде Вальбурги губы. Постиранная и накрахмаленная коричневая рубашка с крупной зелёной клеткой снята точно со взрослого плеча, а брюки подвернуты и подшиты. Босые ноги мальчишки слегка касаются мутной водной глади. У девочки такие же тёмные волосы, только собранные в две строгие косы, карие глаза и чуть менее недовольное лицо. Вальбурга подумала, что может мальчик и девочка у пруда это брат с сестрой и тоска накрыла девочку. Она вспомнила двоюродного кузена Ориона, с которым она часто приходила на этот пруд вместе — сидеть в тишине и собирать полевые цветы. — Эй, иди к нам! — позвал Вальбургу звонкий девичий голос. Оглянувшись по сторонам и поняв, что ни к кому кроме неё самой обращаться не могут она неуверенным шагом пошла вперёд и села на небольшом отдалении от мальчика. — Привет, — продолжала говорить девочка с косичками, — я Мэри, а это мой брат Том, ты не смотри, что он молчит, он всегда молчит, но он хороший, а ты здесь живёшь, да? А мы только приехали, а почему тут никого нет? Тут всегда было так красиво? Том, ну что ты молчишь, поздоровайся! Вальбурга дома привыкла к холодному презрению, тихой ненависти всех ко всем, постоянным намёкам о собственной неполноценности и сорока минутах разговоров в неделю, посвящённых погоде и бизнесу. Девочка не привыкла к искренней улыбке на все лицо у собеседника, не привыкла к автоматной очереди вопросов обо всем в мире. Мэри стала нервно теребить рукав простой блузы, а Вальбурга тихо завидовала её наряду — джинсы и блузка выглядели намного удобнее бального платья, чтобы не говорила mama. — Я Вальбурга, но можно просто Вэл. А что вы здесь делаете? Это абсолютно противоречило правилам этикета, который в неё вбивали с молоком матери, но будучи ребёнком, она не удержалась от того, чтобы ответить вопросом на вопрос. — Сидим, а что, нельзя? — с неприкрытой угрозой и взглядом исподполья сказал доселе молчавший и разглядывающий воду Том. — Том, не злись. Я слышала от местных ребят, что этот пруд прокляли. Это правда? — Вранье это все, тут русалки живут, а им шум не нравится. Основная причина по которой у Вальбурги Эрлин Блэк нет друзей — она не врет касаемо умения колдовать.