В глубинах морских

      «Солнечный свет, мягкими зайчиками скачущий по полянам и деревьям, зданиям и людям, соленый бриз, оставляющий неизгладимые следы на лицах рыбаков и моряков, пение птиц, разливающееся по окрестностям и вселяющее в души людей радость и легкость — все эти прелести никогда не были знакомы жителям морского дна. Кожа их бледна до мертвенной белоснежности с оттенком легкой синевы, волосы, неизменно длинные, в прически сложные собраны, глаза куда лучше видят в практически полной темноте, а оттого увидеть их над поверхностью водной глади можно разве что ночью, коль разглядеть сумеете тонкие силуэты. Голоса, медом льющиеся из уст их, прекраснее любого человеческого, но горе тому, то их услышит. Очаруют, с ума сведут и в море бушующее утащат, где пировать будут телом несчастного путника, в конце концов ведь русалки — хищники, а добыча их — незадачливые мореплаватели. Бывает, капитан услышит пение прекрасное, увидит очаровательный образ, и обречен весь корабль — на скалы сманят, к крушению приведут, сестер позовут и долго еще кости глодать будут, растаскивая украшения для себя, корабль разрывая также, как плоть бедняг, в сети чаровниц угодивший.       Юные же русалочки на дне морском остаются до самого своего совершеннолетия, воспитываемые матушками да нянюшками. Хрупкие и нежные создания черствеют, становясь столь же хитрыми и изворотливыми хищницами, видя в «сухопутных», как уничижительно людей зовут, разве что большие куски сочного, аппетитного мяса, что нужно поймать. Иногда лишь, подпав под очарование лица прекрасного юноши или девушки, влюбчивые по природе и достаточно романтичные, русалки не топят их, не уничтожают, но сманивают да обращают в себе подобных, заставляя забыть о жизни прошлой — и не узнает тогда сын отца, не узнает ни брата, ни свата, любого готов поймать будет, а в сердце выжжется лишь один образ — того, кто обратил, и не сможет он уже от этого отказаться никогда. Сердца их темны и холодны так же, как глубины, в которых они обитают, а даже самые маленькие чешуйки с хвоста столь же ценны, как редчайшие украшения морского народа, переливающиеся жемчугом всевозможных размеров.       Города их словно огромные коралловые рифы, также на дне возвышаются, яркими цветами отражая свет, даже если доходит он. Ни один ученый, ни один храбрый муж отличить по незнанию не сумеет, а коль все же получится это у него — не вернется он уже со дна морского, похоронят его кости пески да галька мелкая, и семье даже хоронить нечего будет — останется о нем лишь память светлая. Дворцы величественные жемчугами да золотом украшены, легкими кораллами, яркими актиниями. Детали, филигранно вырезанные по кости, способны поразить воображение самого искустного архитектора из сухопутных, заставляя локти кусать от зависти, столь неизгладимо впечатление производят. Города, отстроенные теми же мастерами, что дворцы возводят, столь же ажурны и аккуратны, очаровательны и незабываемы, с прекрасными цветными стеклами, что на морском огне созданы, да дверями прочными, коим даже топоры людские не страшны. Но не увидит никто из них никогда городов да дворцов этих, ведь если и попадет на дно морское, так либо такой же русалкой, что никогда не скажет уже своим о виде внешнем здешнем, либо трупом бессознательным, что ни увидеть, ни рассказать не сможет ничего, оставаясь безмолвным до тех пор, пока чьим то обедом не станет, а резьба по кости его очередным украшением дом не дополнит.       Одежды же их к человеческим столь близки, что поразиться можно. Туники легкие из льна да шелка морского, легкие юбки у женщин и дев, все выкрашенно в бледные, неброские цвета моря, позволяя слиться с самой водой, скрыться от глаз чужих одним махом сильного, чешуйчатого хвоста, отразится лишь единожды свет от него — и не увидишь больше стройного тела, не увидишь ни глаз, хитрых да внимательных, ни волос, шелковистых да прекрасных, ни уникальных в своей мягкости да аккуратности черт лица — прекрасней они чем любой из людей, но и жестоки как распоследний убивец бесчеловечный. Уйдет в пучину, да не покажется более, коль голоса чарующего, манящего не слышал ты. А уж ежели слышал — сам взор отвести не сможешь, да следом прыгнешь в цепкие, когтистые руки, что оплетут тебя не хуже водорослей, обрекая себя этим либо на смерть неминучую, либо на жизнь чужую, на забытье в объятьях да от памяти и человечности своей вечный отказ…»

«Морские жители и их обычаи», неизвестный автор, ХХХХг.

***

— Мамочка, когда я вырасту, я стану моряком!

— А русалок не боишься?

— Нет, меня ведь любит бог удачи, я с ними никогда не столкнусь!

***

      Водоросли мягко колышутся и извиваются в потоках воды. Чистый, нежный и глубокий голос разносится над небольшой поляной средь леса бурых водорослей, плотным кольцом окружающего город. Величественный дворец возвышался в центре одной из русалочьих столиц, здесь же, рядом с обрывистыми скалами, в достаточно старом лесу находились развалины древнего дворца, первого дворца русалок «Палатиум антикуум», колыбели подводного народа. Воды Атлантики были жестоки к нему, источив многое практически до основания, стирая само упоминание о нем, и лишь суровые скалы позволили сохраниться хотя бы небольшому кусочку истории. Там, за этими скалами, брали начало суровые пустоши, и среди пустошей этих покоился легендарный остров предков русалок — Атлантида. Только не добраться до него безопасно — в пустошах шныряют разбойники, что с радостью нападут на особу королевских кровей, да и в принципе на любого, кто мимо проплывет. Здесь же, среди развалин дворца, практически вплотную к городу, упражняется в пении юный принц. Ему это необходимо — лишь здесь он скрыт и от пересудов служанок, и от осуждения отца.       Он никогда не был похож на остальных представителей своего народа. То ли дело в отсутствии классического воспитания, то ли в том, что в том, что мать его была из представителей «ошибок русалочьей магии» — обращенной, но не забывшей свои чувства к людям, ведь он… никогда не стремился к охоте, не стремился крушить корабли и пожирать чужую плоть. До сих пор в голове свкжо воспоминание детства — тогда его впервые назвали дефектным. «— Папочка, зачем мы здесь? Детям ведь нельзя на поверхность? — Еще будучи маленьким мальчиком спрашивал у отца принц. Лунный свет заливал море, полный штиль даже волны почти не гнал, и корабль, плывущий на парусах, практически стоял на месте. Несколько русалок почти подплыли к кормам и… начали петь. — Сегодня можно, мой мальчик. Сегодня ты впервые увидишь, как наш народ охотится. — пока отец отвечал, чистое пение, разносящееся над водой, заставляло моряков высовывать головы из кают, подниматься на палубу… — Охотится? Но это ведь люди, так почему мы здесь? — Именно поэтому мы и здесь, мальчик мой. Наш народ с большим удовольствием охотится и на людей. — В глазах отца появляется хищный блеск, он в предвкушении облизывает нижнюю губу, наблюдая как очарованные моряки один за одним подходят к все ближе к воде. — Но ведь они жить хотят… — юный принц не понимает, почему с ними поступают так жестоко — люди ведь почти как они, только у них две неудобные палки вместо красивого хвоста и живут они на суше. — Они лишь куски мяса — хотя некоторые и довольно симпатичны, но не более того. — в голосе отца появляется королевская сталь и мальчик понимает — тот им недоволен, очень недоволен, но поделать ничего не может. — Но ведь… — Никаких но. Ты, видимо, пошел в свою мать — такой же дефектный, добыть ничего для семьи не сможешь — слова словно бьют принца наотмашь. Слуги рассказывали, что раньше король очень любил свою жену, девушку, что была из сухопутных — но женившись после ее смерти во второй раз велел сжечь все портреты, где она была изображена, и долгое время не ходил даже к сыну — сыну, что своим рождением забрал ее жизнь.       После этого отец велел слуге отвести принца обратно во дворец, сам же присоединился к пиршеству своих «войнов», возвращаясь уже почти тогда, когда на поверхности солнце встало из-за горизонта, заливая опустошенный корабль ярким светом. Мальчик же еще долго не мог уснуть, представляя, как слегка заостренные русалочьи зубы разрывают человеческую плоть»       С каждым годом его нежелание убивать людей все росло, няни из-за этого менялись слишком быстро — он не успевал запомнить их имена. Позже, когда за ним стали присматривать уже горничные, ситуация почти не изменилась, разве что новые лица появлялись еще чаще. Во дворце его сторонились, но и не обижали, принц ведь, разве что относились почти как к блаженному, но оно и не удивительно. Он и сам не горел желанием общаться с кем-то, ему хватало и двух человек — своего младшего брата, единственного из пяти, что не считал его слишком странным, да и его близкого друга из семьи приверженцев пацифистского культа — тех, что считали, что жизнь дана морскими божествами, а от того не имеют права они отнимать ее, и охота на людей в их понимании — страшный грех.       Иногда, конечно, неожиданным комом зарождалось желание всплыть — увидеть свет солнца или лунные переливы на воде, восхититься кораблями, что со времен его детства стали прочнее, разглядеть летящих в синеве птиц, кричащих что-то свое, полюбоваться бескрайними просторами родных вод, и тогда он поднимается стремительно, пронзая косяки рыб, ищущих корм, да так, что длинные голубые волосы стелются за ним плотным потоком. Выныривает вдали от кораблей, подплывая обычно к крошечным скалам, что даже на картах отражения не нашли, оставаясь лишь в рассказах опытных моряков. Любуется блеклым светилом или бликами солнца, что, ударяясь об воду, рассыпаются сотнями ярких хрустальных осколков, образуя незабываемое зрелище, отпечатывающееся на сетчатке глаза и в памяти словно выжигающееся. Проходящими мимо кораблями пиратов и честных торговцев, королевскими фрегатами и унесенными от берега лодочонками рыбаков. Иногда в этих маленьких суденышках находится и их хозяин, чаще всего уже отдавший жизнь от обезвоживания и голода, и тогда принц, словно дух морской, возвращает судно к берегу. И коль это просто сорвавшаяся лодка — благодарят моряки богов, коль же лодка с телом несчастного — еще долго семья плачет, успокоенная лишь тем, что хоть похоронить своих сыновей, мужей да отцов могут. Но он не слышит уже этого, да и не желает слышать, не нужно ему это вовсе. Бывает и что он, словно свидетель преступления, смотрит за охотой сородичей своих. Отводит взгляд, утыкается в ладони, отворачивается — но даже так слышно ему и пение, и крики моряков, что поняли обреченность свою, и лишь изредка приходится уплывать ему скорее, когда группа обитателей морских, решившая полакомиться всеми и сразу, а часть еще и семье принести, корабль ведет прямо на скалы, дно под которыми давно усеянно остовами погибших кораблей. Не может он тогда уснуть ночами, словно гром в ушах раздаются крики тех, кто не попал под влияние голосов русалочьих, тех, кто умрет не в сладостномм забытье, а в муках адских. Каждый раз после этого плывет он к другу брата своего, душу изливая словно священнику — иль как у сухопутных зовутся те, кто богам молятся, за грехи чужие прощения прося? — и, ощущая вину собственную, долго потом еще не глядит в глаза ни слугам, ни подданным.       Он точно знает, что королем, как его отец, ему не стать. Считая старшего своего сына дефектным, он уже давно право наследования передал второму ребенку, занимаясь его воспитанием, из остальных же воспитывая помощников будущему королю морскому. Не касается это разве что самого старшего и не касалось самого младшего, что так же никогда не стремился к даже самой малой власти. Конечно, ему нравилось, когда им восхищались, нравилось когда почитали его, но вот правление ему было вовсе не важно. Куда больше его интересовали ракушки, маленькие рыбки и прочая живность. Из ракушек он делал простенькие поделки, которые оставлял себе или дарил старшему брату и другу, рыбки любили его так же, как он их, так что мальчишка часто возился с ними, да и с остальной мелочью морской был только рад побаловаться. Отец считал его глуповатым и ни на что не годным, мать погибла слишком рано, так что единственным, с кем у него были близкие отношения оставался брат — и от того иногда он был слишком прилипчивым, но… принц не жаловался. Ему нравилось чувствовать себя нужным. Лишь улыбался мягко да помогал ракушки покрасивее выбрать. Позже к ним присоеденилось и несколько слуг, так что младший братец чувствовал себя просто на седьмом течении от счастья.       Воспоминания, находящие отражение в прекрасной песне, что льется из уст, вдруг прерываются шорохом гальки, скатившейся со скалы. Желание подняться, взглянуть на светило людское, ощутить как ветер бросает мелкие капельки соленой воды в лицо становится просто нестерпимым. Мгновение — и юноша уже плывет наверх, прорываясь через сплетающиеся над головой бурые водоросли. Водная толща становится все светлее, но недостаточно для солнечного света, и действительно — прекрасная полная луна над океаном кажется еще больше, отражаясь от глади и посылая по ней молочную дорожку бледного света. Принц уже собирается отправиться к своим любимым крошечным «камушкам», но видит почти рядом с ними крупный и величественный корабль. В первую минуту он даже решил, что это очередной королевский фрегат, что все чаще появлялись в этих водах, помогая принцам и принцессам путешествовать, но, приглядевшись тщательнее, увидел белоснежные паруса, что потемнели немного от влаги морской, и значить это могло лишь одно — корабль принадлежит честному независимому торговцу, что не привязан ни к одной из стран, не является капером или пиратом. Под воздействием любопытства принц невольно подплывает ближе, уж слишком ярким и светлым кажется ему корабль для ночной поры.       На корабле праздник идет полным ходом, слышатся громкие песни и пристук каблуков о палубу. Принц всегда поражался, насколько же шумные праздники у людей — их отростки — теперь-то он знает, что они называются ноги — громко стучат, голоса, часто грубые и режущие, звучат куда как более шумно чем у морского народа, и песни у них громкие, с какими-то бренчалками и стучалками, эту вакханалию они называют музыкой. Чувствительные уши русала даже начинают слегка побаливать, но вот он слышит как чей-то грубый, слегка скрипучий для его ушей, но более приятный чем остальные голос останавливает весь этот шабаш. Затем — несколько имен и гиений смех, ворчание, издаваемое явно не одним человеком и чей-то не менее приятный голос, присоединившийся к хохоту. Четверо — хотя он может и ошибаться, различать человеческие голоса куда сложнее, чем голоса его соплеменников — сухопутных затягивают песню, и звучит она приятно даже для столь избирательного слушателя, как представитель глубинного народа. Он даже почти начинает подпевать, однако останавливает себя в последний миг — очарует, околдует нечаянно, жизни невинные погубит без желания да век винить себя будет за это. Вместо этого наоборот, отплывает подальше, силясь разглядеть поющих, юноше это даже почти удается, он видит головы этих людей, и какие они странные! Волосы у всех кошмарно короткие, лишь у одного из них есть какой-то хвостик, на плечо спускающийся, но все еще такой маленький… У еще одного мужчины волосы убраны в сложную прическу из кос и хвоста, но так же длиною не отличаются, третий, совсем еще мальчишка, блещет волосами нежного цвета почти до плеч, а у четвертого и вовсе лишь какое-то лохматое до дрожи короткое нечто вместо волос, перехваченое какой-то тряпкой сверху. Вдруг к нему подбегает мальчишка, ростом максимум до груди молодого мужчины, налетает с объятиями и смеется заливисто, вторит ему и этот человек, вновь разнося над гладью водной эхо гиеньего смеха, треплет того по волосам и позволяет сжимать себя так крепко, что остальные смотрят с беспокойством — иначе расценить это принц не может — и момент этот столь сильно напоминает прошлое с братом, что щемит сердце, словно створки молюска на ночь закрываются. А парень тот, видимо, капитан, и сейчас инструктирует кого-то из подчиненных, но все, что можно услышать отсюда — команду бочонок вина принести. А затем он поворачивается к океану, и его глаза цвета полосы меж небом и бескрайними водами, столь резко контрастирующие с алыми, точно прекраснейшие из кораллов, волосами, встречаются с глазами принца, но не видит он его — со столь освещенного места, как корабль, все в море сливается в сплошное марево тьмы. Тем не менее, напуганный цепким, чуть сердитым из-за бровей взглядом русал поспешно ныряет, прижимая собственные волосы к шее, дабы они не расплывались по воде словно водоросли. Дождавшись, пока капитан отвернется, он в последний раз выныривает, смотрит еще совсем недолго и вновь опускается под воду, отправляясь в родной дворец. И все то время, что он погружается, в голове его, будто выжженный на сетчатке глаза, совсем как солнечный блик, стоит образ капитана с волосами цвета алых кораллов и глазами голубыми, словно морской горизонт.

***

— Братик, я увидел такого красивого человека сегодня!

— Правда? И что думаешь делать, обратишь его?

— Нет!!! Я отправлюсь к морскому колдуну и сам стану человеком!

***

      Лежа на постели, принц никак не может избавиться от запавшего в душу образа и того, сколь счастливым он казался там, на корабле. Садится, понимая, что уснуть сейчас не сможет, достает из небольшой тумбы, что досталась ему еще от матери — вернее была сослана отцом к нему в комнату как напоминание о почившей жене — несколько простеньких поделок из ракушек, перебирает их, потирая подушечками пальцев и поскребывая ногтями, что куда длиннее и острее, чем у людей, шепча под нос имя, одно-единственное имя — имя драгоценного брата, что в свое время сделал роковой выбор. Сжимает их, но бережно, лишь бы не раздавить случайно, не превратить память в пыльное крошево, жмурится и, кажется, вот-вот заплачет — но не умеют русалки плакать, глаза их сухи и равнодушны почти всегда, даже если сердце от боли разрывается. Теперь-то он может понять брата, может понять, отчего тот решился на столь отчаянный шаг — не мог навредить ни тому, кем восхитился, ни тем, кто счастье ему приносил, обрекая их на жертву бесполезную. От одной мысли насилия над чувствами чужими ком в горле встает, не позволяя столь чудовищно поступить. Отец всегда говорил, что они слишком добры.

***

      Несколько дней принц практически не выплывает из комнаты, лишь иногда присоединялся к семейной трапезе, и то, случалось это по требованию отца, что всегда был приверженцем строгих традиций. Наконец, он вновь решает всплыть, повинуясь зову своего сердца, стремящегося опровергнуть все. Ведь, коль не увидит он корабль и капитана его, коль поймет, что момент упущен, так сможет убедить себя, что все это был лишь мираж, сладкий сон и мечта, но не более того. Однако боги удачи явно не на стороне прекрасного русала, ведь стоит ему только приблизиться к поверхности, как он уже видит знакомый киль. За все дни, что на море царил штиль, корабль не сдвинулся ни на милю, продолжая совсем легко дрейфовать. Оттого на палубе матросов нет почти и лишь капитан да друг его с косами стоят на корме, вглядываясь в далекие берега через подзорную трубу, что передают друг другу. Принц, невольно подплывший ближе, слышит теперь каждое слово, сказанное этими двумя. — Если сейчас на весла сядем — за полтора дня до порта в Грандисе доберемся. — А стоит ли? Может ветер скоро наконец пробудится и доберемся? — В этот сезон ветра и их отсутствие — постоянные, так что вряд ли в ближайшие пару недель мы достаточно сильных дождемся, а припасов на неделю осталось, как Ники говорит. — Ты в этом деле опытнее будешь, тебе я доверяю. Говоришь на весла — значит на весла сядем, сейчас же команде передам и к вечеру завтрашнему дома будем. — Капитан закидывает руки за голову и мечтательно смотрит на клочок суши, видимый вдали. — Ты мне еще вот что скажи, выгодно ли в Грандисе продавать, или дальше лучше товары везти? — Нашел у кого спросить конечно… Это ж не я у нас купеческий сын, с такими вопросами тебе к нашему малышу. — Смех мужчины подхватывает и уже знакомый гиений хохот. — Услышь он, что ты его так зовешь — тут же бы в живот получил! — Как ты регулярно? — Получив в ответ еще одну порцию смеха, просто хлопает красноволосого по плечу и шагает к люку в трюм. Капитан же, оглядевшись напоследок, шагает к мачтам и дальше, к капитанской рубке, зачем — никто не знает.       Принц медленно, дабы лишний раз не потревожить воду при свете дня, отплывает и погружается, после устремляясь ко дну, к родному городу так, словно он не русал вовсе, а марлин. Он чувствует вину за то, что подслушал чужой разговор, но при этом не может отделаться от стойкого чувства, что хотел бы отправиться с ними, продолжить плаванье и веселиться как те люди. Он еще не знал, что разрушительное семя разрастется так быстро.       В последний момент, почти у дверей родного дворца, юноше в голову приходит идея. Он старается отвергнуть, оттолкнуть от себя эту мысль, но она словно пиявка вцепилась и не желала покидать голову. Проплывая в свои покои, он старательно собирает небольшой вещмешок, куда кладет в основном поделки младшего братца и несколько мелочей, что создал сам — две резных флейты, несколько колец и маленькую звезду, что закончил еще вчера. Оглядывая комнату, он подплывает к постели и проходится по ней кончиками пальцев. Поправляет балдахин из морского шелка также, как делает это по утрам. В тумбе отпирает все ящики и забирает дневники, кладет пару вещей по их изначальным местам и отправляется к двери. Бросает на место, где вырос, еще один взгляд, после плотно запирая дверь. Печаль во взгляде сменяется решимостью, когда он, словно невоспитанный маленький русал, выплывает в окно и устремляется к окраинам города, туда, где живет его единственный друг.       Стук в дверь небольшого домика почти не слышен. Однако она все равно отворяется довольно быстро, являя перед ним русала с удивительно короткими волосами. Это печальная ситуация, но они у него больше просто не отрастают, так что тот обречен жить почти как человек, ловя презрительные взгляды морского народа. Вся гамма эмоций отражается в его лиловых глазах, прежде чем он говорит. — ХиМЕРУ? Зачем ты здесь? Разве мы не договаривались встретиться завтра на еженедельном чаепитии? — Тот знает, что в душе у принца все еще таится обида за брата, и из-за нее он не очень любит самостоятельно встречаться с ним. — Я… я пришел попрощаться, Татсуми. Впустишь? — Удивление в чужих глазах растет, но это не очень-то волнует сейчас. — Конечно, проходи… — Татсуми действительно слегка отплывает из прохода, а убедившись, что гость внутри и вовсе уплывает на кухню, зная, что за ним последуют. Так и случается. — Рассказывай, что же такого случилось, что ты прощаешься со мной? Неужели собираешься переезжать? — Нет. Я собираюсь к морскому колдуну и на сушу. — Священник, откусивший в этот момент морское яблоко, давится и закашливается. Он в мгновение ока оказывается рядом с только что опустившимся на стул принцем и хватает его за руку. — Какого черта, Меру?! Разве… разве ты не помнишь, что случилось с Канаме?! Неужели этого было мало… — Я помню, Татсуми. Помню и понимаю его теперь, когда не желаю уже ничего, кроме как рядом с ним оказаться. Возможно, это судьба нашего рода? Дефектных, как отец зовет? — Невеселый смешок срывается с уст. Канаме, его младший брат, ушел также. Одним утром после этого жемчужина его души потемнела, что значило лишь одно — мальчика больше нет в этом мире. — Вы просто идиот, ваше высочество! Вот уж не думал, что после ситуации с братом вы вообще решитесь смотреть на людей! А вы… — Так всегда случалось, если Татсуми сильно волновался — невольно на вы переходил, словно стараясь заранее оградить себя от их привязанности. — Прости меня. Прости и не держи — все равно не удержишь.— С этими словами он достает из вещмешка одну из флейт, остальное оставляя на столе. — Это тебе на память обо мне. Не забывай, даже когда моя жемчужина потемнеет, помни до конца дней… пожалуйста. — Голос словно надламывается, на губах расцветает печальная улыбка. ХиМЕРУ знает, что уже не вернется сюда, не вернется домой, а от того не оборачивается, выплывая из жилища друга, не оборачивается, устремляясь к пустошам Атлантиды, не оборачивается больше ни разу, не глядит на город. Обернись он хоть раз — увидел бы, что под трясущимися руками друга трескается столешница, а сам он в спешке случайно разбил стул хвостом.       Принц никогда не бывал на пустошах Атлантиды, а о морском колдуне слышал разве что страшные слухи. И детей-то он похищает, и кровь младенцев пьет, их послушать, так он и вовсе ужаснее самой кошмарной акулы рисуется. Тем не менее, юноша точно знает, что вовсе не так страшен черт, как его малюют. Откуда? Канаме пришел попрощаться уже получив свое зелье. А вот живущие и активно действующие здесь разбойники действительно опасны, так что у парня нет времени любоваться открывающимся на древний город видом, он может лишь торопливо плыть, надеясь скрыться в стенах города до того, как его увидят. Благо боги моря благосклонны к нему, так что он находит течение, что несет его прямо к вратам славного града, а уж когда он и сам стремится ускориться… Оттого путь, что занимает полдня, он преодолевает буквально за пару часов. Теперь остается лишь найти колдуна, но и это задача несложная — все в Атлантике знают, что тот живет в храме морских божеств, каждое полнолуние проводя свои колдовские ритуалы. Хотя в последнем имеет смысл сомневаться, ведь даже не смотря на то, что приливы и отливы и зависят от циклов луны, на дне ночное светило увидеть нельзя, как, в прочем, и дневное. Но селиться в пусть и разрушенном, но храме, поступок конечно эксцентричный. Подплывая почти к «вершине» бывшего острова, юноша действительно видит потусторонний свет, льющийся из окон храма и почти проникается величием момента, как вдруг… БАБАХ! — Сора, черт возьми, скорее неси плавники угрей! — Уже несусь, Мастер! — Из дверей храма марлином выплывает совсем еще маленький мальчишка-блондин и влетает прямо в грудь принца. — Ой, Мастер, тут к вам посетитель! — Пусть плывет сюда. — И парень слушается, уже не настолько напуганный величием колдуна.       Первое же, что он видит — русала, по возрасту примерно своего ровесника, с прямыми красными волосами до плеч и одной чуть более длинной прядкой, что колдует что-то над котлом. Вокруг — пара разбросанных склянок и черт возьми что еще. Вдруг тот резко оборачивается, пронзительно глядя на только что явившегося. — Знаю я, знаю, зачем явился ты ко мне. — Первое же, что колдун говорит, разворачиваясь к своему котлу. — Правда? Но откуда? — Никогда еще намерения ХиМЕРУ не читали так легко. — Все вы, молодые русалы и русалки, приходите за одним и тем же. Каждое поколение хоть один, да просит «превратите меня в человека» — последнюю фразу тот произносит, явно передразнивая всех просителей. — Натсуме, я тут… — вплывает еще один молодой синеволосый русал, держа в руках какие-то палочки да баночки, но не успевает ничего сказать, как получает пустую склянку в лоб. — Кыш отсюда, видишь, я занят?! И не входи в лабораторию без стука больше, ясно выражаюсь? — Колдун, Натсуме, как поправляет себя ХиМЕРУ, сердито зыркает на вплывшего, заставляя его задним ходом убраться восвояси. — Так вот — Теперь он обращается к принцу, причем куда более дружелюбно, чем к своему товарищу. — Ты ведь знаешь, что назад дороги не будет? — Да, знаю. Знаю и готов на это. — Все вы так говорите, а потом на суше взвыть готовы, что б вас обратно пустили. — Снова ворчит колдун. — Радуйся, что я предвидел твой приход, а от того начал варить зелье заранее. Теперь мне нужна лишь прядь волос… Ну, и Сору с плавниками угрей дождаться. Иначе плохо получится. — Так вы еще и гадать умеете? — Спрашивает с неподдельным интересом, ведь отец говорил, что все гадания — чушь и глупости, призванные запудрить мозги бедному морскому народу. — Конечно, наш род — потомственные ведуны еще со времен Атлантиды. Иначе разве стал бы я колдуном? — Натсуме произносит это с гордостью, мягко улыбаясь. В конце концов — не такой уж он и страшный, этот морской колдун, даже менее пугающий, чем тот, кого описывал Канаме. В лабораторию вплывает мальчишка, которого старший назвал Сорой, и плавники угрей тут же оказываются в зелье, меняя его цвет с буро-коричневого на ярко-розовый. — Теперь волосы, волосы! — Натсуме почти кричит, заставляя вздрогнуть и рефлекторно отхватить небольшую прядку кинжалом, столь любезно протянутым учеником колдуна. Та даже не успевает опуститься на дно, как ее подхватывают и отправляют в котел. Зелье перестает неистово бурлить, переходя в фазу спокойного кипения, а цвет его медленно меняется на алый — в точности тот же оттенок, что волосы того капитана. Колдун задумчиво хмыкает. — Мужчина значит, да… — Принц слегка краснеет — Ну, это не мое дело. Но помни — как только поцелует он тебя впервые, но не как сына, брата иль свата, не как друга сердечного, но как любимого, как огонь сердца своего, аль вкусишь ты сладость плотских утех человеческих, так на седьмой рассвет после этого сердце твое словно кинжал пронзит, пеною морской станешь, плоть свою потеряешь и душу бессмертную на искупление обречешь. И странствуя по земле, что чужда тебе, непривычна, будешь ты испытывать такую боль в ногах, что вырывание самых молодых чешуек покажется тебе райским наслаждением. Правда, скажу по секрету, это только первое время. Ах да, не забудь одежду снять — люди ткань не опознают и решат, что ты бес какой-то, а там и камнями забить могут. Держи, не разбей. — Переливает часть зелья в большую склянку, отдавая ее в руки опешившему юноше. — В первый раз будет адски больно. И, мой тебе совет, пей только после того, как до суши доберешься. А теперь вон с глаз моих! — Маг отворачивается, направляясь к своим полкам, а ХиМЕРУ устремляется вон из здания, к поверхности, а затем и к месту, что моряки назвали Грандис.       Плыть туда, оказывается, действительно очень долго. Даже с сильным, тренированным телом он чудовищно устает к тому моменту, как доплывает до города, до места, что люди зовут «порт». Там он видит знакомый корабль, на котором горят огни — он не знает, что бы это значило, но решает выпить зелье именно здесь, может, так он сможет увидеть того, о ком мечтает. С трудом поднимаясь на руках, вытягивая тело из воды, он едва усаживается на дерево причала. Стянув тунику бросает ее в воду, теперь у него из вещей лишь зелье да флейта. Стыдливо укутавшись в волосы, отпивает варево и, подивившись отвратному вкусу, решает употребить все залпом, одним махом, и тут же сгибается пополам. В хвост словно вонзили острый меч, столь невыносима боль, испытываемая им. Руки невольно слабеют, так что пузырек от зелья выпадает и с тихим «плюх» погружается в воду, в глазах темнеет. Последнее, что помнит принц — неистовое желание закричать от боли, а дальше лишь блаженная пустота.

***

      Очнулся он от легких похлопываний по щекам. Стоило ему открыть глаза и увидеть человека, как первым рефлекторным желанием стал такой привычный прыжок в воду. Вторым — моргнуть несколько раз, ведь перед ним сейчас тот самый капитан, ради которого он отдал собственный хвост и, возможно, жизнь. Тот же, увидев дрожание век найденыша, облегченно выдыхает. — Фух, я уж думал ты копыта отбросил. Кто ты, как звать, откуда родом? И хрена с два ль ты голый? — На место обеспокоенного выражения лица приходит расслабленное и слегка хитрое. — Хи… ХиМЕРУ. Меня зовут ХиМЕРУ. Больше я… ничего не помню. — Юноша с сомнением оглядывает ноги — он никогда не думал, что вместо своего прекрасного хвоста с кобальтовыми чешуйками, медленно по мере подъема переходящими в мягко-голубые, увидит две человеческих ноги — и это помогает ему сойти за действительно абсолютно растерянного самим своим существованием человека. С удивлением он также подмечает, что на суше его голос звучит слегка иначе, все еще сохраняя мелодичность, присущую морскому народу, но что-то в нем есть другое — только он не может объяснить, что же не так. — Ох ты ж незадача… — Капитан теперь выглядит весьма озадаченым и потирает затылок. — Ну ладно, пошли уж тогда, решим что делать с тобой, найденыш. — Парень поднимается с корточек, следом протягивая руку только что севшему. — Я, кстати, Ринне, капитан судна, рядом с которым ты лежишь… эээ, уже сидишь. И ты хоть это, прикройся что ли, а то неприлично как-то, даже твои волосы не скрывают вот это… все — Капитан скидывает куртку, протягивая ее собеседнику, ведь волосы, густые и доходящие практически до колен, действительно не очень-то прикрывают тело. Не зная, что следует сделать, ХиМЕРУ сначала натягивает куртку как привык, как она была надета на капитане, но тот смеется и стягивает ее с парня обратно. — Вот чудной, а. — Не прекращая похихикивать, завязывает вокруг чужого пояса на манер фартучка, стараясь не прижать ничего из волос. От касаний к нежной обнаженной коже вдоль позвоночника пробегают мурашки, но Ринне воспринимает их иначе. — Замерз? Оно и не удивительно, ночами здесь прохладно, да и вода остывает сильно, не простыть бы. Пойдем, отведу тебя на корабль, там и накормят, и напоят, и спать уложат, если хочешь. Только флейту свою не забудь — твоя ведь? — Мягко обхватывает за плечи, уводя в сторону трапа, спущеного с борта. И ХиМЕРУ, прежде чуравшийся касаний даже братьев и сестер, впервые не хочет отстраниться, сбегая от пальцев. Виной тому любопытство или тепло в сердце — кто знает? Не обернувшись назад, он так и не увидел фиолетовых глаз, следящих за ним из пучины, полных боли, скорби и последнего прощания.       Подниматься на корабль было еще сложнее, чем просто идти. Каждый пройденный метр сопровождался такой болью, что хотелось упасть и больше не касаться ногами земли, но ни единой морщинкой не выдавал своих чувств юноша. Гордо держа голову он, как истинный представитель аристократии, с равнодушно-отстраненным лицом делает первый шаг на палубу — правда маска эта быстро слетает, обнажая легкие следы любопытства, стоит только капитану произнести фразу «Добро пожаловать на «Азарт»!», он ведь ни разу не видел работу корабля изнутри, лишь маленькие урывки чужой жизни. Тем не менее, громкий крик идущего рядом заставляет сморщиться от рези в чувсвительных ушах, а затем люди, лица, события засасывают, словно водоворот. Он не успевает особо осознать что-то, как уже сидит за столом, пока кок — тот самый парень с хвостиком — суетится на корабельной кухне, а молодой человек, с которым Ринне разговаривал тогда, представившийся Мадарой, колдует над его волосами, аккуратно собирая их в толстую, длинную косу свободного плетения, что в лучах солнца так напоминает мирные океанские воды. Параллельно с этим он рассказывает, что капитан и еще несколько членов экипажа ушли к начальнику порта — задекларировать товары на продажу. Нет, на самом деле он рассказывает намного больше, но запомнить из всего этого потока мыслей, рассказов об абсолютно незнакомых людях и еще каких-то комментариев удается лишь это. Мадара, кажется, абсолютно не умеет затыкаться, говоря, говоря и говоря, до тех самых пор, пока кок по имени Ники не ставит на стол тарелку с едой, после принимаясь выгонять рулевого прочь, приговаривая что-то в духе: «мальчику после стресса нельзя волноваться, а что ты, что капитан — сами одно большое волнение, еще похуже шторма!» — и о морские боги, как же сложно удержаться от смешка, видя как невысокий и даже слегка хрупкий парень угрожает скалкой моряку, что выше на полголовы — а главное этот моряк послушно кивает и, виновато потупив глаза, разворачивается. Только вот вся вина слетает с него, словно обертка из бурых водорослей с морского яблока в руках у ребенка, стоит лишь ему увидеть, что на борт поднимаются те, кто в порт уходил. Капитан и мальчишка, крайне похожий на него — разве что черты лица мягче, да и волосы похожи скорее на что-то мягкое, а не на морского ежа — о чем-то беседуют, мило улыбаясь друг другу, следом за ними шагает четвертый из тех, кого принц запомнил в компании «мелодичных голосов» — невысокий подросток с волосами цвета некоторых особенно красивых раковин, еще парочка моряков — но Мадара устремляется именно к подростку, первым делом получая подзатыльник. Глядя на них со стороны юноша видит то, что возможно они и сами не понимают — команда корабля уже давно стала одной большой семьей. И, когда развернувшийся к ним мальчишка, похожий на капитана, приветливо машет рукой над головой, а Ники хмыкает где-то за спиной сидящего, в голове проскальзывают шальные мысли — он бы никогда не узнал этого тепла, останься там, на холодном океанском дне. И эта непередаваемая смесь чувств стоит любой боли, что придется вытерпеть ради теплых лучей солнца, в которых отогреется даже застывшая душа.

***

      Дни сменяются неделями, на место теплой, мягкой весны приходит жаркое, солнечное лето. Портовые города расцветают, становясь еще прекраснее. Своими яркими цветами они напоминают теперь ХиМЕРУ о родине, о вечно ярких коралловых городах русалок, прячущихся в темной толще глубоких вод. Он не скучает, лишь вспоминает иногда, когда они проплывают мимо тех самых небольших камней, на которых в свое время он так любил сидеть, или когда, сидя на корме, видит скользящее под водой сильное тело. В голове частенько проскальзывает мысль о том, что морской народ вовсе не боится показываться лишь ему, напоминая о прошлом, ведь ни разу при других людях не видел он бывших сородичей. Ни в минуты, когда Ринне в очередной раз перебирает его длинные волосы, вглядываясь в горизонт, желая увидеть сушу, ни в часы, когда Хииро, младший брат капитана, крутится вокруг с просьбой придумать новую историю о морях, ни в мгновения, когда вечно шумный рулевой вдруг задумывается, глядя на воду — никогда они не появляются, видя что бывший принц не один. Но даже глядя на них, в душе не просыпается желание вернуться обратно, на дно, туда, где мальчик, а затем и юноша был предоставлен сам себе. Да, иногда он скучает по Татсуми, этому вечно доброму и спокойному русалу, но здесь он нашел семью. Шумную и частенько раздражающую, но семью — и корабль этот давно заменил ему дом родной.       В этот раз они плывут за океан, на дальние острова, ведь только там можно приобрести несколько товаров, которые предпреимчивый хозяин корабля планирует продать за кругленькую сумму — мало кто в этот сезон непостоянных ветров решается отправиться в столь дальний путь. Собственно, проблему ветров они ощутили на себе уже сегодня, вновь попав в полный штиль, что, тем не менее, привело к простому приказу — коль ветра к вечеру не поднимуться — быть празднеству. Таким образом Ринне каждый раз «приносил жертву» богам, надеясь что те благословят в ответ ветрами попутными да отсутствием штормов. Ветер до вечера так и не поднимается.       Горящие огни ламп освещают весь корабль, моряки пьют, поют и веселятся. То заводят хоровые песни, то кто-то выступит сольно. За пару месяцев плаваний ХиМЕРУ даже сумел привыкнуть к режущим уши фальшью голосам моряков, не стремясь скрыться каждый раз, как они затягивали очередную песнь о морской доле да дальних странствованиях. Вот и сейчас, привалившись к боку старшего Амаги — он узнал фамилию капитана и его брата абсолютно случайно, если быть честным — и как-то случайно устроившись головой у него на плече, вслушивается в тихий шум моря и голоса веселящихся, чувствуя себя так, словно ему здесь самое место. Его уже даже не пугает вечно громкий голос Ринне, что всегда раздается в самый неожиданный момент — вот как сейчас например. — Хей, Мерумеру, а почему бы тебе не спеть с нами тоже? Или одному. — Действительно, ХиМЕРУ никогда не пел с ними, отказываясь говорить почему. На самом деле он просто боялся, что следы русалочьей магии все еще сохранились в его голосе и приведут к погибели невинных. — Мы никогда не слышали твоего голоса! — Не могу. — Твердый и стойкий отказ в голосе, кажется, совсем ничем не изменить. — Но!.. — Не могу, но это не значит, что вовсе отказываюсь присоединиться к вашему веселью — с этими словами вспархивает со своего места с невероятной грацией, одной рукой распуская волосы, а другой прихватывая флейту — ту самую, что осталась с ним как последняя память о дне морском.       Со все той же невероятной для человека грацией ХиМЕРУ пускается в танец с первым же звуком флейты. Движения, плавные и текучие как сама вода, летящие одежды, волосы, словно плавающие в воздухе, окружающие тонкий стан. И музыка льется, льется, льется, спокойная, но печальная — прощальная песнь моря, песнь, что играют, провожая друзей и любимых в дальний путь. Ни очарованные моряки, ни отдавшийся власти танца бывший принц не видят, что вокруг корабля один за другим всплывают русалки и русалы — бывшие слуги дворца, что любили принца, во главе с Татсуми. Не не слышат они почти, что заиграли жители морские на флейтах своих в такт песне, лившейся от бывшего собрата — и в руках бывшего друга флейта в точности такая же, как и в руках юноши на палубе. Само море начинает слегка волноваться, словно завершая композицию, словно прощаясь с блудным сыном своим, что отказался от собственной природы ради любви, чистой и светлой, но обрекающей его на медленную погибель. Лишь словно парящего над палубой юношу видят моряки, и даже на глазах матерых морских волков выступают слезы — каждый вспоминает о доме, о родне, о теплых руках матерей и добрых глазах любимых. Никто не проронил ни слова даже тогда, когда ХиМЕРУ заканчивает, не в силах выразить всю ту бурю, что его мелодия и танец пробудили в нем. Лишь спустя несколько мгновений черноволосый мужчина с пронзительно-алыми глазами, стоявший почти у кормы, словно выражает общую мысль. — Тебе будто подыгрывало само море, юнец. Не потеряй этот дар — И пока остальные кивают, выражая согласие, спускается к каютам. Желая побыть в одиночестве, бывший принц уже собирается последовать за ним, но в последний момент меняет свое решение, поднимаясь на шканцы. Но и там видит он человека — того, кого точно узреть не ожидал. Шумный, громкий рулевой стоит у самого края, вглядываясь в мутную толщу вод. В глазах его нет привычного озорного блеска и, увидев только что поднявшегося, он лишь печально улыбается прежде чем заговорить. — Знаешь, а я до последнего сомневался, что ты из них. — В голосе его, словно острая игла, проскальзывает тщательно скрываемая боль. — «Них»? — Голос ХиМЕРУ сквозит непониманием. Наигранным. — Из морского народа. Не притворяйся, я узнал. Знаешь, вы и правда похожи все — никогда не видел людей с такими нежными, длинными волосами, как у вас. Они мягче шелка и струятся словно вода. Что у тебя, что у него. — У него? — Парень не понимает, о ком идет речь, но чувствует, что давит на больное… однако остановиться уже не может. — Знаешь, если бы ты не сыграл сейчас, я бы до последнего молился морским богам на то, что это лишь совпадение, просто схожесть в чем то, но… именно эту песнь он сыграл мне прежде чем броситься в море. А стоило мне прыгнуть за ним — не смог удержать, он прямо в моих руках пеной морской рассыпался, шепча одно-единственное «спасибо» — голос Мадары дрожит, пока он до скрипа древесины в пальцах сжимает румпель. — Я ведь не знал, он ничего мне не сказал. До самого конца хранил в секрете, боясь меня ранить — и ранил еще больше. — Но… кто он? Как его звали? — Каната… Каната Шинкай — Имя и фамилия звучат словно удар под дых. Каната — сын главного жреца храма богини моря — уплыл буквально за пару дней до того, как королевскую семью покинул Канаме… и именно этим поступком вдохновил младшего. Семья Шинкай после этого не долго продержалась на посту хранителей храма — отец решил, что коль не способны они сына удержать, как храм сохранят? Но вновь раздавшийся голос выводит из воспоминаний — Не рань капитана. Не рань его так сильно, скажи все сразу, пусть он знает, что его ждет, не разбивай юнцу сердце! — Что?.. — Не видишь разве, какими глазами он на тебя смотрит? К тебе иногда моряки подходить боятся, а то он как зыркнет, так душа в пятки уходит даже у войнов матерых, а ты все волны считаешь! Ай, не понять тебе, вы ж в мимике человеческой не разбираетесь совсем… Так иди же, иди и объяснись с ним, расскажи правду, пока не поздно! — И с этими словами подталкивает в спину, словно торопя. Но не успевает ХиМЕРУ спуститься до палубы, как цепкая рука его хватает да к груди прижимает, а в шею знакомое лицо уткается. Горячечный шепот едва слышим, но все еще различим за звуками празнества. — Красивый… красивый, такой что сердце рвется… рвется да разрывается, как смотришь на корму, где ты стоишь… ветром ласкаемый, одинокий… в воду все глядишь и никто тебе не нужен больше… прости, прости дурака, не могу без тебя… как подобрал тогда, так сразу словно голову потерял… не отталкивай же, не отталкивай, не надо… хочешь — мир к ногам положу, не отталкивай только… не умею слов красивых говорить, тех, что ты заслужил… но танцем своим совсем с ума свел, хоть прямо сейчас в пучину вод бросайся… — он продолжает и продолжает, каждым выдохом обжигая шею, слегка скользя по бледной коже губами, словно едва удерживая себя от поцелуя, и шепчет, шепчет, шепчет, пока ХиМЕРУ сам не сжимает его руку, утыкаясь носом в макушку, мелодичным шепотом говоря о согласии своем. Там уже губы преодолевают последние миллиметры, касаясь-таки шеи, обжигая еще больше, руки подхватывают, словно сокровище ценное и уносит капитан его к себе в каюту, словно зверь добычу в берлогу. А после уже и не до этого вовсе, но лучше любых слов говорят горячие поцелуи и нежные касания, мягкие ласки и тихие звуки, что со скрипом койки раздаются, сокрытые шумным весельем на палубе. И до самого рассвета рассыпаются словно камни драгоценные яркие пятна по телам, а легкие всхлипы и поскуливания лучше всякой песни.

И даже когда сердце боль пронзает, словно напоминание об отсчете запущеном, не хватает смелости рассказать истину, не хватает сил разрушить хрупкое мимолетное счастье, что через неделю навсегда сгинет пеной морской.