Подорожник изолента мазь звездочка

      Синяя лента протягивается между пальцами, наматывается на кровоточащие трубы. Игорь вдавливает ее в жесть, чтобы лучше держалась, но она все равно отходит. Поэтому он мотает еще и еще, слой за слоем, пока не покажется, что это грубое лечение сможет продержаться до завтра; а там посмотрим.       Его потертая куртка, пережившая больше драк, чем иные люди, дожидается его на кресле. Он привычно облачается в нее, как волки в зимнюю шкуру, натягивает козырек кепки до глаз. И только тогда выходит на улицу, готовый к ветру и суровому моросу осени.       Соседи приветственно махают ему: мол, господин полицейский; шпана разбегается, как крысы под светом фонаря. Они остаются глазеть на него из-за покошенных заборов, изрисованных гвоздями и кирпичом. И Игорь знает, что кто-то из них вырастет лучшим человеком, а кто-то попадет за решетку, не дотянувшись до восемнадцати лет.       Эти улицы — его дом. Больше, чем темное пространство его квартиры или душные полицейские кабинеты. Здесь все начиналось и здесь все закончится: уличные драки, закон и кровь.       Он, выгнанный на выходной ("чтоб не перетруждался"), все равно патрулирует улицы, выбирая хлеб в десяти разных магазинах, растянувшихся маршрутом на два района, будто ему не подошел первый же получерствый батон.       Юля звонит ему, когда он делает перерыв на шаверму. Мясной дым кружит вокруг, деревянный стол твердый под руками.       — Да?       Он ловит обрывки праздного шума, почти чувствует через динамик сигареты. Все это исчезает за голосом Юли.       — Патрулируешь.       — Нет, просто вышел за хлебом.       Он откусывает еще один кусок, зубами разрывая овощи, мясо, тесто, и нет ничего, что лучше бы напоминало, что ты жив, чем теплая еда. Он познал это за годы, годы.       — Видел очень милую бабушку: я купил у нее баночку меда. Он хороший. Прозрачный такой, тягучий. И сладкий: я попробовал.       Блестит на солнце, когда он вертит в руках банку. Блестит. Как ты.       Но этого Игорь не говорит. И не хочет. Нежность давно ухнула в его желудок, пройдясь по горлу наждачкой, и переварилась. Его нежность ядовита, как укус. Он ей не поделится.       Потому что жгучие слезы. Потому что его детский крик потери до сих пор эхом пульсирует в груди рядом с сердцем.       — А ты как? Как твоя шпионская миссия?       Что-то шуршит прямо ему в ухо и голоса на фоне приглушаются: Юля отошла в более укромное место.       Он видит, как она в платье, с блестками на лице, теряет приклеенную улыбку. Темный коридор смыкается вокруг нее островком уединения.       — Они такие снобы.       Уголки его губ приподнимаются.       — А то.       — Иногда я не понимаю, что я здесь делаю.       — Заботишься об обществе.       Игорь чувствует это в ней: такую же непреодолимую тягу, как в нем самом. Двигаться, чувствовать, болеть желанием лучшего. Сделать все, что в ее силах.       Он хочет ее сюда. Чтобы сидела рядом с ним, за этим самым столом. Чтобы бросила дорогую фуршетную еду, не стоющую в нежном смысле ничего, и дышала с ним уличным воздухом. И они бы разговаривали о чем-то бессмысленном.       Но они никогда не будут.       Заплатки на теле общества. Зашитые рваные раны.       — Да.       — Придешь вечером?       Юля долго не отвечает. Может, оглядывается по сторонам. Может, обдумывает.       — Опять еда из доставки? — поддевает она его. Но не зло. Она не делает это зло.       Потом ее голос теряет радостность, она вздыхает:       — Я не уверена, что успею. Я хотела бы, но... Боюсь, эта вечеринка затянется до поздней ночи.       — Приходи ночью.       Он не боится. Но когда Юле требуется две секунды, чтобы ответить на это простое предложение, он начинает думать, что сказал что-то, смысл чего сам не понял.       — Приду.       Ее голос до краев наполнен улыбкой. Какое-то неверие звенит в ней, как мороз.       Договорились.       Игорь махает рукой черноусому продавцу, и входной колокольчик дзинькает за его спиной. Дверь захлопывается.       Дома ему снова приходится заматывать трубу изолентой: его ремонт не продержался и нескольких часов. Он садится на холодную плитку и пялится на желтую качающуюся лампочку. Мир качается вместе с ней: туда, сюда.       Трубы уходят в пол, змеятся под городом и завязываются в узел где-то под насосной станцией.       Что-то ломается круглый год, и каждую осень работники службы водоснабжения снимают землю, чтобы закопаться вглубь. Чинят. И оно снова ломается.       И изолента отходит, и подорожники в детстве — плацебо.       И Игорь пытается жить жизнь.