Мальчишник

Прошло с полгода или около того с тех пор, как Дрисс устроил ему свидание с Элеонорой в том ресторане. Пожалуй, эти полгода были наполнены смыслом больше, чем добрая часть его жизни… Он снова чувствовал себя человеком, почти настоящим: не чурбаном в кресле, не головой доктора Доуэля. С Элеонорой было так легко забыть о собственной ущербности! Чудесная, добрая, честная — она умудрилась наполнить любовью и яркими красками каждую минуту его жизни. Поначалу он не верил ей. Молодая, наверняка амбициозная, и он рядом с ней — овощ в кресле-каталке. Бешено богатый овощ, надо сказать. Он долго привыкал к ней. Учился доверять и слушать своё сердце. А сердце радостно билось в груди и орало: она та самая. Элеонора не предаст, не бросит, не подстроит ему воспаление лёгких ради наследства. Она медленно, но упорно пробивалась через стену неверия, ничего не прося взамен, не торопя события. Точила его как вода камень. И Филипп сдался. Поверил, открылся. Он уже знал, что так бывает — такие люди и правда существуют… Дрисс тоже что-то изменил в нём. Кой-чего починил, а другое сломал, чего уж там. Чернокожий парень из гетто всегда был и есть сама непосредственность. Только Дрисс мог в голос ржать в опере, заражая своим хохотом Филиппа и выбешивая всех остальных; только Дрисс мог кидаться в неподвижного инвалида снежками, виртуозно промахиваясь, и комментируя каждый бросок такими словечками, что от смеха можно было помереть. Или подкатывал его к лестнице, убегал наверх, и с высоты ступенек возмущенно всплескивал руками: — Ну чë сидишь, шевелись давай! Дриссу было насрать на то, что нельзя прикалываться над инвалидами. Он в упор «не замечал» особенностей своего подопечного. Он не смотрел на Филиппа, как остальные — с жалостью, переходящей в неловкость и стыдливое опускание глаз. Дрисс пялился ему в лицо открыто, нагло, давя белозубую лыбу на всё лицо — и от одного его взгляда Филипп помнил, что он ещё жив. Он плотно сжимал губы каждый раз, вспоминая о нём, не позволяя им расползаться в глупой улыбке: иначе придется объяснять будущей супруге, что это его так умилило. Он закрывал глаза и молча перекатывал по языку имя, наслаждаясь своей избранностью: он один из немногих, кто его знал. Ба-ка-ри. Он отгонял непрошенные аллегории с набоковской Лолитой, но сама идея, что его имя можно произносить так пришла оттуда. Ба-ка-ри. Как будто указательный палец бежит по клавишам рояля. До-ре-ми. Он сам был как музыка: живая, неудержимо рвущаяся из глубины души наружу. Обдающая всех брызгами радости и веселья… И это при всей его не весёлой жизни. Возможно Дрисс-Бакари изменил в нём больше, чем он сам готов был признать. Стал ближе, чем было можно и нужно. Не было и речи о том, чтобы заменить им Элеонору. Ни мысли, ни желания, ни-че-го. Дрисс любил женщин, Филипп тоже. У них никогда в жизни не было отношений не с противоположным полом — и это было нормально. Это просто была их природа, такая же естественная, как и любая другая. Но если бы пришлось под страхом смерти сознаться, что именно было между ними, — а что-то безусловно было, — то это были не нарочито нейтральные отношения сиделки и пациента. И даже не дружба, хотя это было близко. Филипп не знал названия этому чувству. Возможно, это была платоническая любовь, но его терзала двусмысленность определения. С тех пор, как Платон канул в Лету, прошли тысячелетия, и кто этого чудака знал, что он там на самом деле имел в виду. Кто-то говорил, что «платоническая» значит без плотских утех. Возвышенная, не смятая постелью любовь-дружба. А кто-то — что Платон привечал у себя молодых юношей и делал это не только в педагогических целях… Ни то ни другое совершенно не подходило. Дрисс конечно был молод, но Филиппа никогда не тянуло на здоровенных чёрных мужчин. Но и платонического, в самом невинном смысле слова, между ними было ничтожно мало. Дрисс сам выведал у него самый грязный секрет, про уши. Что из-за полной потери чувствительности остального тела, уши стали реагировать на прикосновения почти также, как член. Разумеется, разница всё же была, и результат прикосновения к ним был другим, но этот несносный выскочка… Дрисс не просто покатывался со смеху каждый раз, когда о них заходила речь. Господи боже, он трогал их. Лыбился во все тридцать два и игриво щëлкал по ним кончиками пальцев. Прихватывал мочки, будто щипал ребенка за пухлую щëку. Причëсывая Филиппа, обязательно касался ушей ребром ладони, фыркал от смеха и говорил что-то вроде: — А чë, удобно, что они всегда стоят. Прикинь, ты бы был как собака с висящими ушами? Фу, я представил!.. А вдруг к старости обвиснут? Слушай, а у ушей бывает простатит? — Заткнись и причеши меня, — красный от смеха, стыда и удовольствия отвечал Филипп и они как ни в чём не бывало жили дальше. Интересно, это нормально вообще? Филипп был уверен, что они с Дриссом стали бы редчайшим экземпляром девиантного поведения на приёме у какого-нибудь психиатра, не приведи Господь его в дом, да избави от нотаций гнусных… Филипп так хотел скорее увидеть его.

***

«Мсье Бакари Бассари» значилось на ламинированном конверте в вензелях — и сама надпись была золотая, такая же сложно-закрученная, будто её не чернилами писали, а тонкой струйкой мëда, стекающего с конца ложки. Магали терпеливо ждала, пока хозяин вдоволь налюбуется не то конвертом, не то причудливым именем на нëм, кивнëт и скажет: — Отправь сейчас же. Непременно с курьером. — Не жалко вам его? — Кого? — Филипп скосил на неё глаза. — Дрисса? — Курьера. Его в этом гетто пожалуй убьют или изнасилуют. А то и всё сразу. — Ну, можешь отнести сама, — с улыбкой предложил Филипп, живо представив встречу несостоявшегося ловеласа и рыжеволосой Фемины. Магали закатила глаза, забрала конверт и красиво покачивая бедрами вышла из кабинета. Готовясь соединить свою жизнь с Элеонорой, он настоял, что они не будут нанимать новых слуг, все они — Магали, Ивонна, Альбер и другие — останутся. И не только на свадьбу, а вообще. Они были уже давно больше, чем просто слугами — это была его семья, от которой он порой получал больше обратной связи, чувств и эмоций, чем от настоящих родственников. И среди всей этой любимой разношерстной компании людей сейчас не хватало одного, самого яркого, чьё имя так хорошо было перекатывать во рту, будто леденец. Конечно, можно было позвонить, но, во-первых, это не просто встреча, а настоящая свадьба, а во-вторых, от мысли, с каким лицом и какими словами Дрисс встретит курьера, становилось так невероятно весело, что и не высказать. Если бы он мог в предвкушении подпрыгнуть и хлопнуть в ладоши, он бы так и сделал.

***

Дрисс не работал на него почти год. Филипп не мог сказать, что это время он провёл в депрессии из-за расставания с ним, — хотя первые пару месяцев были действительно паршивыми. Сиделки сменялись один за другим и все они были до ужаса бестолковыми. Но потом как чёрт из табакерки возник Дрисс и, с присущей ему непосредственностью, толкнул его в объятия Элеоноры. А когда шок от осознания своего нового, давно забытого социального статуса схлынул, Филипп понял, что Дрисс в самом деле ушёл и больше не вернётся. У него своя семья, пусть и не совсем обычная, своя жизнь. Наверное, свои друзья. И конечно работа — такая, которую он сам себе выбрал, а не вытянул как лотерейный билет счастливой рукой. Наверное, так было хорошо, правильно. И Филиппу следовало радоваться, за них обоих. Но иногда тоска брала его в свои тесные объятия. Элеонора умела всё, кроме одного — быть им. Мысль пригласить его на свадьбу была быстрой и верной, как удар топора. И его имя было первым в списке гостей. Магали и глазом не моргнула, записывая под диктовку, и Филипп был ей за это благодарен. Ей и всем им. Никому не нужно было объяснять, почему он так решил. Все знали, что он значит для Филиппа, и оставалось только понять, что именно он значит для него самого. Дрисс появился вечером накануне свадьбы, в том шикарном чёрном костюме, который так шёл ему. Явление Дрисса народу сопровождалось бурной радостью со стороны прислуги. Даже Магали вышла на крыльцо и, сложив на груди руки, улыбалась, глядя на статного парня, так неумело подкатывавшего к ней шары. Филипп смотрел на них через окно спальни и сердце колотилось как припадочное: пришёл. — Всё сидишь? — едва зайдя к нему, Дрисс всплеснул руками вместо приветствия, явно довольный своей шуткой. — Ты рано, свадьба завтра, — улыбнулся Филипп, подбородком касаясь манипулятора своего кресла, чтобы подъехать ближе. — Что? А как же мальчишник? — искренне изумился парень. — Нет. Все мои приятели такие же старые калоши, как и я, разве что пока шевелятся. Им надо устраивать не мальчишник, а пенсионник. — А вот это щас обидно было, — Дрисс присел на корточки, глядя на него снизу вверх. — «Все мои приятели, кроме тебя, Дрисс», — так это должно было звучать. Филипп мягко улыбнулся и качнул головой. — Извини, но как ты себе это представляешь? Разве что танцовщица будет использовать меня вместо столба. — Да, прикинь, какой у тебя вид будет? — он широко осклабился белыми как снег зубами. — Вип ложа, первый ряд. А звук и картинка будет не то что в той сраной опере про поющее дерево! — Смешно, — усмехнулся Филипп, про себя уже понимая: что бы сейчас не предложил этот псих, он согласится. Дрисс в самом деле поднялся на ноги, по-быстрому накинул на него пальто и покатил к выходу, как какой-то чемодан на колëсиках — ну точно в отпуск намылился. — Пойдём, погладим твои ушки. Тебе понравится.

***

Однажды, когда Филиппу было действительно паршиво, Дрисс также выкатил его на улицу, в ночной город. Сбегая с ним от удушающего приступа фантомной боли, а ещё от множества запретов, которые окружали каждого инвалида, Дрисс не словом, а делом показал ему, как он в действительности к нему относится. Не как к увечному калеке, а как к равному. Как к мужчине, который слишком долго был в четырёх стенах и безмерно соскучился по свободе мысли, слова и передвижения. И засмотревшись на двух девиц в мини-юбках, Филипп так легко ответил ему на тот самый вопрос. Да, у него, при полной потере чувствительности ниже шеи и параличе, теоретически всё ещё есть такая штука, как потенция. Просто смысла в ней уже никакого нет — встанет у него или не встанет, ему до лампочки. А вот уши… Их он хотя бы чувствует. А Дрисс, глубоко впечатлившись услышанным, спустя неделю или две потащил его в массажный салон, где пара миловидных барышень отработали им всё по полной программе… Никогда ещё после несчастного случая Филиппу не было так хорошо. Дрисс был удивительным человеком. Он умудрялся без лишних слов и неудобных вопросов угадывать желания. Вероятно, не только желания Филиппа, но и вообще. Вот и сейчас, ни сказав ему ни слова, Филипп оказался в похожем на то заведении: может, немного приличнее и не настолько похожем на бордель, но алая неоновая вывеска у входа всё равно не оставляла сомнений. И он был бесконечно благодарен другу, о чём немедля сообщил, но попросил любезных девушек не обслуживать его. — Эй, что не так? — Дрисс присел и заглянул ему в глаза, когда девушки — правда, не сильно расстроенные, ведь деньги они всё равно получили, — вышли из номера за дверь. — Сейчас нет настроения для этого, — признался Филипп, прикусывая губу. — Нервничаешь? — угадал Дрисс. — Мандраж — это, говорят, нормально. Только ведь мальчишник для того и нужен, чтобы расслабиться, разве нет? У тебя в первый раз не так было? Филипп кивнул. — Перед первой свадьбой я прилично напился. Наверное, там было много всего, но я и половины не помню. — Так это нормально. Меньше знаешь — крепче спишь! И жене потом можно на белом глазу втирать, что ничего не помнишь, улавливаешь? Он замолчал, как обычно улыбаясь и глядя ему в глаза. Филипп вздохнул. — Можно выпить, — согласился он на компромисс. — Так может и девочек вернуть, м? — Давай пока разберемся с выпивкой. — Я мигом!

***

Стакан старого доброго виски всегда решал половину проблем. Ну, по крайней мере, так начинало казаться. А со второй половиной неплохо справлялась травка. Они лежали на двуспальной кровати, пуская дым в потолок, и Филиппу казалось, что он — точнее, его голова, — куда-то плывёт, слегка покачиваясь на волнах. На самом деле это Дрисс ворочался, то нашаривая пульт от телевизора, то протягивая руку за бутылкой, то в десятый раз теряя и находя зажигалку. Вот Дрисс потянулся к его губам рукой с косячком, дал затянуться, пыхнул сам и откинулся обратно на подушки, продолжая переключать каналы. — Да что у них тут даже порнухи нет что ли, — пробурчал он и наконец бросил это дело. — Бред. В борделе нет порно. — Тут оно за стенкой, если прислушаться, — пошутил Филипп и оба замолчали. В тишине действительно стали слышны недвусмысленные звуки. Захваченные врасплох неловким моментом, оба заговорили одновременно: — Может лучше прогуляемся? — Элеонора хочет детей. Дрисс медленно поднялся на локте, чтобы видеть его лицо. Сейчас он был сама серьёзность, и от этого Филиппу стало ещё более неловко. Не надо было говорить ему. Это слишком личное. — Нет, слушай, забудь, — он попытался отвернуться, но вышло не особо удачно. — Но ты же можешь, — не очень уверенно заговорил Дрисс, всё ещё без намёка на улыбку. — Ты говорил, что в теории возможно… — Да. В теории. — Филипп закрыл глаза. Так было легче. — Слушай, ты ведь сказал ей, да? Скажи, что сказал. — Я… Ох. — Филипп запнулся, вздохнул, собираясь с духом, и заговорил быстро, короткими фразами. — Она видела мою эрекцию. Утром. Один раз. Я сам понятия не имел, что она вообще у меня есть. У сиделки был выходной. И Элеонора сама… Ну ты понимаешь, утренний туалет, все дела. Дрисс кивнул. Всё это он делал сотни раз: отвезти в душ, помыть, помочь справить нужду. Сделать массаж всего парализованного тела. Каждую мышцу, сухожилие, каждый палец. Не дай бог что-то пропустишь — будет пролежень, а потом некроз. Филипп открыл глаза и посмотрел на него. — Я понимаю, что нельзя задавать такие вопросы другому мужчине… — его голос дрогнул, он кашлянул. — Особенно учитывая как славно мы тут лежим… Но ты не какой-то другой мужчина, ты… Это ты. Ты видел меня всего, делал всё это каждое утро. Скажи мне, ты хоть раз видел, что у меня… стояк? Дрисс поджал сочные губы и посмотрел куда-то мимо Филиппа. Он бы охотно сейчас сказал, что он туда вообще никогда не смотрел. Но, во-первых, смотрел. И не просто смотрел, а даже трогал, но не из каких-то нездоровых побуждений, а просто работа у него, мать вашу, такая! Приходится иногда трогать всякое, если человек сам себя помыть не может. Член как член, ничего особенного. А во-вторых, он понимал, к чему это Филипп клонит. Что если бы у него вставал регулярно, а не один раз за всё это время, то значит у них с Элеонорой реально были шансы стать родителями. И видимо придётся ему обломать эти надежды. — Извини, я… — он мазнул взглядом по лицу Филиппа, облизал губы. Хотелось малодушно соврать, что он не обращал внимания. Пусть спросит кого-нибудь другого. Но потом сообразил, что никого другого он о подобном спросить просто не может — есть только он, Дрисс. Поэтому он качнул головой и выговорил: — Его не было. Филипп коротко кивнул, вроде благодаря за ответ, и промолчал, поджав губы. Дрисс буквально почувствовал, как разлетелись на мелкие осколки его мечты о нормальном будущем. Он не мог, не хотел его таким видеть. И если уж они, лёжа в одной койке, поддатые и накуренные, докатились до таких откровенностей, то какого хрена останавливаться на полном ходу? — Слушай, — Дрисс устроился удобнее, подбивая под локоть подушку. — Я сейчас буду говорить. Возможно, много. Возможно, глупо. Но я сначала закончу — а потом ты скажешь, к какой матери мне идти, окей? Филипп непонимающе на него воззрился, но промолчал. — Вот, молодец, — похвалил Дрисс и начал. — Короче, когда я сидел полгода, с этим делом у меня тоже было всё плохо. Не стоял у меня на тамошнюю публику, понимаешь? Там невозможно остаться наедине. Ты сидишь 24 часа в клетке, у всех на виду. Я пытался дрочить, но хрен там. Ничего не получалось. В итоге без практики заскучал мой дружок настолько, что однажды утром вообще не встал. А потом и на следующее утро, и ещё, и ещё, и ещё. Я был так затрахан морально, что у меня оставшиеся месяцы был постоянно на пол шестого. Не знаю, может это было и к лучшему — я бы повесился, если бы у меня там на кого-то встал. — Когда я откинулся, первым делом к девочкам пошёл. Думал, оторвусь по полной, буду трахаться до утра. И угадай, что? У меня не встал. Даже не шевельнулся. Я уже решил, что всё, сломался краник, теперь до конца дней буду пи́сать сидя и говорить фальцетом. Да ко мне мамаша этих девок подошла и говорит: вот если бы ты ногами не пользовался полгода, смог бы ты ходить? А я не въехал сначала, чего она за бред несёт. Думаю, цыганка что ли, мозги пудрит? Говорю, отвали, старая, ты не в моем вкусе. А она опять про ноги — а я опять не врубаюсь. Наконец ей надоело, она рукой меня за причиндалы — хвать! — тренировать, говорит, надо ножки, тогда и побегут. Ну тут я уже понял. За следующие две недели так натренировался, аж мозоли натëр. В общем, спас себя как мужчину, понимаешь? Дрисс замолчал и в комнате вдруг воцарилась идеальная тишина; даже соседи за стенкой утихомирились. — Я не могу сказать своей почти супруге, что перед исполнением супружеского долга меня нужно заводить, как старую шарманку. Я и так почти что антиквариат. — Филипп грустно посмотрел на него. — Но за откровенную историю спасибо. — Ну вот такими словами точно не говори, но намекнуть-то можно? — Нет. — Да почему? — Да потому что ей и так придëтся туго! — вспыхнул Филипп и если бы мог, выплеснул бы руками. — Потому что она выходит замуж за памятник с говорящей головой. Потому что мои утренние процедуры занимают больше времени, чем у любой женщины. Потому что… всё без толку. Я своими «ножками», Дрисс, не пользовался намного дольше, чем полгода. И если у меня один раз за всё это время случайно встал, то это был его прощальный поклон. Наверное, нерв где-нибудь защемило. — Нерв? — фыркнул Дрисс, возвращая на лицо привычную широкую лыбу. — Ты вообще в курсе, что там не в нервах дело, а в притоке крови? — Какая разница! — Филипп покраснел. — Большая вообще-то. Вот если бы тебе за эти годы разминали реально всё тело, то мы бы тут сейчас не говорили. Ты бы сейчас, да и каждую ночь до и после, был бы секс-игрушкой размера XXL для Элеоноры. Филипп, смущенный и рассерженный одновременно, вперил взгляд в эту ухмыляющуюся физиономию: — О, смотрите как он легко заговорил! Конечно, теперь ведь это не твоя работа, разминать мне всё. Повисла пауза, за время которой Филипп успел проклясть свой длинный язык трижды, а Дрисс как будто окаменел, сам превратившись в памятник. Кажется, это длилось вечность; наконец чёрное изваяние отмерло, зашевелилось, садясь на постели. Дрисс сел к нему в пол оборота, пока не глядя в глаза, и заговорил: — Да, я поначалу боялся этого. Все эти чулочки, массажи и прочее. Я только из тюрьмы недавно вышел, а там, знаешь, свои понятия. Касаться другого мужика вот так — это всё, смерть. Это пожизненная участь петуха. Но потом… Ты был таким беззащитным и серьёзным одновременно. Будто говорил, да, мне самому это всё не нравится, но что поделать. Мне нужна помощь, и тебе, Дрисс, придется её оказать. И я перестал загоняться, что обо мне скажут другие, если узнают. Ты стал важнее всех других, понимаешь? Не сочти это за какое-то голубое признание, ты в курсе, я баб люблю, но, черт побери, Филипп… — Он посмотрел на него. — Если бы мне помимо чулок, перчаток для вытирания задницы и всего прочего однажды вручили тюбик лубриканта и сказали «надо», я бы сделал. Потому что это была бы не пидорская тема, а медицинская помощь. Филипп задохнулся. Он уже успел сто раз пожалеть, что поднял эту тему, а теперь их непринужденная по-началу беседа скатилась в такие тонкие и опасные материи, что каждое слово было подобно взрыву гранаты. — Я никогда не стал бы тебя просить о подобном, — сдавленно проговорил он. — Это не тоже самое, что вытирать задницу, или чистить зубы, или делать массаж. — Да, это не тоже самое, — согласился Дрисс. — Но для тебя это не менее важно всего остального. Филипп смотрел на него во все глаза. Кто бы мог сейчас представить на месте этого парня того безработного, стыревшего у него яйцо Фаберже и согласившегося на тяжёлую не привлекательную работу ради проживания в «хоромах». Кто бы мог подумать, что какой-то Дрисс из негритянского гетто вдруг окажется мсье Бакари Бассари. Который орал, что его не касаются компрессионные чулки и вытирание задницы. И мыл его из душа на расстоянии вытянутой руки, будто бомжа какого-то. А сейчас рассуждает о том, что мог бы сделать для него что-то куда более интимное. Даже интимнее прикосновения к ушам, которые, к слову, горели огнём от одной только перспективы. — Дрисс, это не уши, — только и смог он выдавить из себя. Кажется, это прозвучало ещё более пошло, чем в его голове. И повторился: — Я бы никогда не попросил тебя. — Я знаю. Рука Дрисса коснулась ноги Филиппа — он конечно не почувствовал, но увидел это, и паника ударила ему в голову с десятикратным усилием. — Дрисс, не надо… Ты не должен… Я не смогу… — Я смогу. Его голос был спокоен и твёрд, хотя в голове шумело и билось только одно: «нетнетнетнетчтотыделаешь?!». Звякнула пряжка ремня, вжикнула молния, будто обрывая этот внутренний вопль. Кажется оба затаили дыхание, а Филипп ещё и зажмурился. Много всякого случалось с Филиппом в жизни, плохого и хорошего, но тому, что происходило теперь, не находилось слова ни в одном языке мира. И хуже мысли о том, что ничего не получится, и что Элеонора останется по его вине бездетной, была мысль об обратном. Что получится. И не у кого-то в руке, а у Дрисса, мать его, Бакари. Никогда он ещё так не радовался тому факту, что ничерта не чувствует. Пожалуй, почувствовать на себе точëные длинные пальцы, будто вырезанные из чёрного дерева, и то, как они ласкают его воспрявший духом орган, было бы слишком для его гетеросексуального самообладания. Пожалуй, оно бы пало как французская армия при Азенкуре. Он бросил вниз один короткий взгляд, едва заметный под опущенными ресницами, и с гремучей смесью чувств ужаса, стыда и восторга увидел, что вымышленная картина не далека от истины. Дрисс, до этого с непередаваемо серьёзным и сосредоточенным лицом выполнявший ручную работу, вероятно заметил движение его головы и они встретились взглядами. Увидев раскрасневшееся лицо Филиппа, его горящие лихорадочным блеском глаза под ресницами и приоткрытые губы, он поймал себя на мысли, что это красиво. И что для него есть две новости, одна плохая, другая хорошая. Плохая новость: Дрисс впервые делал это с мужчиной, и ему не было противно. Похоже, им обоим не было. Хорошая: у Филиппа действительно всё работало как надо. Может быть потому, что Дрисс был виртуозом мастурбации, просто раньше не доводилось демонстрировать свой талант. Или может быть потому, что Филипп сейчас представлял себе максимально развратное порно с грудастыми и жопастыми девочками, которые облепили его как пчёлы банку мёда. Да, наверняка поэтому. Он очень надеялся и верил, что так оно всё и было. Потому что было бы странно, страшно и неправильно, если бы он представлял не девочек; или не представлял вообще никого, а просто смотрел на него вот как минуту назад, из-под ресниц, с горящими глазами, и ему было бы этого достаточно. По правде говоря, Филипп был уже близко. Пусть он и не чувствовал этого, зато Дрисс это отлично видел: по тому, как напрягся его член, как поджались яички. Он несколько замешкался, замедляя движения, и соображая, где тут взять салфетки или что-то подобное на случай бурного финиша. Филипп, увидев его растерянное выражение лица, интуитивно догадался, в чём дело. — Платок, Дрисс, — бросил он коротко, едва узнавая свой голос: он был низким и хриплым. — Какой? — Шейный платок, другого нет. Дрисс растянулся вдоль него, правую руку оставляя там, внизу, а левой пытаясь аккуратно, но быстро подцепить скользкий шёлковый платок с его шеи, причём желательно так, чтобы эту самую шею не свернуть. Его пальцы, дрожащие и тëплые, елозящие по чувствительной коже, буквально бросили Филиппа за грань. Он в голос застонал, пугая этим самого себя и наверное Дрисса, и сквозь стиснутые зубы прохрипел: — Уши. Умоляю, уши. Дрисс, замешкавшись лишь на долю секунды, двумя пальцами прихватил горячую красную мочку уха и перекатил её между пальцев, будто это был сосок. С губ Филиппа сорвался ещё один стон, низкий и протяжный, а правая рука Дрисса обильно окропилась тёплыми каплями. — Блядь, — констатировал Филипп, посмотрев вниз. — Вот дерьмо. — По-моему это что-то другое, — машинально пошутил Дрисс. На деревянных ногах, стараясь не разглядывать свою перепачканную руку, он тихо соскользнул с постели и скрылся в туалете. На минуту или две комнату наполнил шум воды. Вернувшись с влажной туалетной бумагой, Дрисс привёл Филиппа в порядок, заправил, а закончив, надолго присосался к бутылке виски, будто решив допить её залпом. — Эй, а мне? — обиженно попросил Филипп. — Извини. Дрисс привёл его в полусидячее положение с помощью подушек, налил в стакан виски на два пальца и помог пригубить. Потом раскурил Мальборо — травка кончилась, — и ещё какое-то время они молча дымили, деля одну на двоих сигарету и неловкость. — Спасибо, — наконец выдавил из себя Филипп, снова чувствуя, что краснеет. — Мне ужасно стыдно, что мы до такого докатились, честно, и я конечно никогда никому об этом не расскажу… Но то, что ты сделал… Это для меня не просто услуга, это несоразмерно большее. Дрисс лёжа смотрел в потолок. Там была одна очень интересная трещина. Она была похожа на его самосознание, которое только что треснуло к херам и его тонким слоем разбросало по всему внутреннему миру. Он не собирался говорить Филиппу, что под его сдавленные стоны у него всё внутри перевернулось и завязалось морским узлом. И что узел этот был настолько болезненным, что ему пришлось за шумом воды избавляться от него в несколько быстрых, рваных фрикций. И что даже если Филипп никогда больше не поднимет эту тему и не захочет повторить, он сам придёт к нему и сделает это. Вот так запросто, пока в соседних комнатах жена, дети, которые у него несомненно будут. Пока вокруг толпа прислуги. И только они с Филиппом будут знать их секрет: страшный и такой сладкий. Филипп смолчал о том, что теперь у него появилась самая сногшибательная, самая порочная и тайная эротическая фантазия: что сначала пальцы, а затем рот и зубы Дрисса окружают мочки его ушей, вбирают их в горячее влажное нутро и тискают, ласкают, сосут до тех пор, пока он не портит ещё одни брюки. Нет, он всё ещё совершенно точно не любил мужчин. За исключением одного. — Ба-ка-ри, — едва слышно шепчет он с закрытыми глазами, не зная, что Дрисс в ответ взял его за руку. — Что это значит? Твоё имя, у него есть смысл? — «Добрая весть», — отзывается он. — Это синегальский? — Это суахили. — А моё кажется означает, что я люблю лошадей, — смеется Филипп. Дрисс хрюкает от смеха и напряжение, державшее обоих в тисках, теряет свою хватку. Он не станет спрашивать, что ещё любит Филипп. И уж точно не станет спрашивать, любит ли он Элеонору. Потому что один такой вопрос может сломать сразу две, а то и три жизни. — Ну что, пора вернуть тебя будущей супруге, — Дрисс деловито собирается, подкатывает к кровати кресло и уже наклоняется поднять Филиппа, когда их глаза встречаются. В сопливых мелодрамах в такие моменты всегда бывают поцелуи, и Дрисс упрямо поджимает губы: не хватало ещё до мыльных опер опуститься. Филипп, слава богу, того же мнения, и взгляды быстро — возможно даже слишком быстро, — разбегаются в стороны, как кошки, на которых опрокинули воду. — Вот так, — Дрисс заканчивает с погрузочными работами, застëгивает ремни и шумно выдыхает, будто не худого Филиппа поднимал, а разгружал баржу с щебнем. Это он от облегчения, что всё закончилось, думает Филипп и смотрит на него с улыбкой Моны Лизы. — Что? — Дрисс улыбается криво, половиной рта, чувствуя на себе пристальный и странный взгляд. — Это я мысленно взял тебя за руку. Дрисс кивает, принимая такое объяснение, и толкает коляску к выходу. Что-то шуршит рядом с ухом, и Филипп замечает мелькнувшие у плеча пальцы. — Это я ответил на рукопожатие, — поясняет Дрисс, сжимая его плечо. Потом пальцы, подрагивая, взбираются выше и щекочут шею под шёлковым платком, который так и не поучаствовал в сегодняшнем вечере. — А это… — он запинается, не уверенный в том, что следует произносить это вслух. — Это лучший мальчишник в моей жизни, — выручает Филипп, которому и без его слов всё уже ясно. Просто есть вещи, которые лучше не портить словами.