рассвет

Чонсу еле держится. Всю последнюю неделю — он еле держится. Начинаются заморозки, дорога от метро до универа превращается в настоящий каток — только коньков у Чонсу, к сожалению, нет. Начинается зачетная неделя, каждый гребаный день превращается в настоящее испытание — только нервов у Чонсу, к сожалению, нет. Чонсу не знает, что больше выбивает у него землю из-под ног: ледяная корка, покрывающая небольшой парк с облысевшими деревьями, или очередная неудача, после которой он глупо смеется, улыбается и отчаянно пытается убедить себя в том, что ему весело, а не грустно. «Увидимся на пересдаче». Чонсу усмехается, растягивая улыбку прямо до ушей. Так широко он, кажется, не улыбался еще ни разу в жизни. Ну каков анекдот! «Увидимся на пересдаче»! Над таким не жалко и посмеяться, сглатывая застрявший в горле ком вместе с морозным уличным воздухом. Глотку уже неприятно саднит от смеси просящихся наружу слез и холода, но Чонсу не способен думать о том, что, возможно, ему стоит достать шарф, похороненный на дне рюкзака, и обмотать им шею, чтобы не простыть к следующему же зачету. Который тоже имеет все шансы стать очередной неудачей, очередным разочарованием. Вся его жизнь — это одни сплошные неудачи и разочарования. Чонсу раньше думал, что это просто фигура речи, но оказалось, что ни черта подобного. В этом выражении нет ни капли преувеличения. Ему двадцать, он все еще живет с родителями и едва ли справляется с учебой в универе, не в силах даже совместить ее с работой, как это делают… все нормальные люди. К третьему курсу от мальчика-отличника в постоянно выглаженных школьных шортах и кипенно-белой рубашке не осталось ничего. У студента с синяками, въевшимися глубоко под глаза, и очередной неудачей, значащейся в зачетке пронзительно насмехающимися буквами, нет ничего общего с тем мальчиком, который радовал своих родителей каждый вечер, возвращаясь со школы, и был прекрасным примером для своей сестры. Сейчас у Чонсу нет ничего из того, что было у него раньше, — есть только недопитая бутылка энергетика, умирающая в рюкзаке уже неделю, наполовину пустой блистер болеутоляющих и мороз, через легкие заползающий еще глубже внутрь и поселяющийся в животе. Кажется, это происходит уже не из-за погоды, потому что долгожданное расслабление не приходит вместе с теплом, царящим внутри вестибюля станции метрополитена. Руки заметно подрагивают, когда Чонсу пытается выудить проездной из кармана. Он роняет банковские карты на грязную и мокрую плитку, и этого уже достаточно, чтобы захотеть упасть следом за разноцветным пластиком, полностью испачкав светлые джинсы растаявшим снегом. Но Чонсу сильный, Чонсу держится и гордо собирает все свои карточки, даже не обращая внимания на противную влагу, застревающую на кончиках пальцев. Чонсу сильный, Чонсу держится и не рыдает в общественном месте, хотя ему очень хочется. Чонсу сильный, Чонсу держится и следует своему обычному распорядку дня, хотя все с самого утра идет коту под хвост. Он прикладывает проездной к турникету, встает на эскалатор и вытягивает телефон из кармана куртки, собираясь включить что-то более позитивное, от чего слезы не будут наворачиваться на глаза еще сильнее. Заунывные баллады, составляющие большую часть его плейлиста, сейчас делают только хуже, и Чонсу бездумно листает список ниже, ниже и ниже, даже не вчитываясь в названия. Мелкие белые буквы плывут, смешиваясь друг с другом, а судьба снова решает все за него, когда спокойное бренчание акустической гитары перестает литься прямо в уши. Черт. Надо было зарядить наушники вчера вечером. Очередная неудача? Чонсу уже не знает, может ли он так называть любое неприятное совпадение, каждое из которых сваливается на его плечи и мешает спокойно дышать. Нормальные люди не называли бы это «неудачей». В конце концов, виноват только он сам, почти двое суток игнорировавший предупреждение о низком заряде аккумулятора. И в незачете виноват тоже только он сам, плохо подготовившийся, отчаянно не способный понять, как работает контроллер передачи синхронного последовательного интерфейса. Чтоб его… Но всегда проще винить злого преподавателя, плохой билет и судьбу-матушку, продолжающую издеваться над ним снова и снова. Чонсу недовольно вздыхает, оставляя теперь бесполезные наушники болтаться на шее. Вместо музыки придется слушать шум вагона, разговоры других пассажиров, крики детей, уже наверняка отдыхающих от школы на каникулах… Никаких энергичных поп-песен, чтобы поднять себе настроение. Только боль и страдания — вот таков его путь. И по жизни, и до дома. Еще и двери вагона закрываются прямо перед носом, не пропуская внутрь. Это не автобус и не троллейбус — ждать придется в тепле и уюте, всего две минуты от силы, но Чонсу все равно расстраивается так, будто проиграл последние деньги в споре. Теперь каждая мелочь ощущается точно катастрофа мирового масштаба — не меньше. И Чонсу держится из последних сил. Он не может плакать здесь, в общественном месте, но он не может плакать и дома, где его уже ждут родители и сестра. «Ждут» абстрактно, потому что на самом деле никто не сидит с часами и не думает, когда же господин Ким Чонсу наконец явится домой. Чонсу не может плакать в принципе, потому что он мужчина, он сильный, он обязательно со всем справится, но, заходя в подъехавший поезд, он все равно ощущает неприятную влагу, отяжеляющую нижние веки. Станция. Две. Три. На третьей Чонсу сбивается и перестает считать их, как противных овечек перед сном, лишь бы занять себя хоть чем-то, кроме разочаровывающих мыслей. Он глубоко дышит, шмыгает носом и втайне надеется, что все-таки простыл, а не безнадежно не может успокоиться. Чонсу смаргивает слезы и смотрит в потолок, крепко вцепляясь в ручки тяжелого рюкзака, желая, чтобы этот бесконечный путь наконец закончился. Внезапный мелодичный звук режет по ушам и заставляет поморщиться, несмотря на то что он по-настоящему приятный и похож на все те тонны музыки, сохраненной на телефоне. Чонсу оборачивается на звук рефлекторно, выцепляя взглядом низкорослого гитариста с карамельной фабрикой на голове. В любой другой день — когда все более-менее нормально — Чонсу бы вовсе не обратил на него внимания, продолжив увлеченно читать статью, отрытую в дебрях англоязычного интернета, либо специально бы снял наушники и мило улыбнулся в ответ на такую страсть. Но сегодня он не может чувствовать абсолютно ничего хорошего по отношению к бедному парнишке, зажимающему аккорды красными пальцами. Ни к бедному парнишке, ни к его гитаре, ни к чему-либо еще. Это могло бы быть его шансом поднять себе настроение, не прикладывая к этому особых усилий, но Чонсу добровольно выпускает его из ослабевших ладоней и поворачивает голову обратно, принимаясь в сотый раз обводить взглядом схему метро на противоположной стене. Будто бы он не живет в этом городе уже два десятка лет, будто бы не знает ее наизусть, будто бы на самом деле он лишь мелькающий на больших улицах турист. Ветки метрополитена извиваются, как цветные мармеладные червяки, ровно до тех пор, пока между ними и Чонсу не встает преградой незнакомый парень. Он смотрит точно в глаза — и это уже слишком. Чонсу чувствует, как сыпется и он сам, и его выдержка, поэтому мгновенно опускает взгляд вниз. Он замечает в руках этого парнишки забавную федору с парочкой смятых купюр внутри, и все быстро встает на свои места. Чонсу хочет помотать головой, ясно давая понять, что налички у него с собой совсем нет, но выходит так слабо, что, наверное, даже незаметно. Стыдновато даже немного, но куда стыднее из-за слез, застывших в глазах. — Все нормально? — раздается чужой голос в районе уха, и Чонсу хочет горько усмехнуться в ответ. Те, у кого все нормально, не плачут в метро, верно? Так очевидно, что у него не все в порядке, что хочется грызть собственные локти. Желательно до крови. Чонсу чувствует внезапный вес на своем плече и вздрагивает, опуская голову еще ниже и готовясь защищаться рюкзаком в случае чего. Внутри ноутбук — будет больно. И незнакомцу, и ноутбуку. — Я могу тебе чем-нибудь помочь? — говорят сквозь шум бешено несущегося вагона и все еще мурлычущих струн под чужими замерзшими пальцами. Чонсу коротко смеется, снова готовый расплыться в широкой, делающей ужасно больно улыбке. Каков анекдот, каков анекдот! Он так жалок в своих слезах, что о нем начинают беспокоиться незнакомые люди. Даже смешнее, чем «Увидимся на пересдаче». — Чем? — отвечает Чонсу, чувствуя, как горло все еще держат в крепких оковах невыплаканные слезы. Он пытается стереть их рукой — так, будто ему просто что-то попало в глаз, а не так, будто он в крошечном шаге от истерики. — Не знаю. Ты мне скажи. Поезд начинает тормозить, и Чонсу не может удержаться на месте, не готовый к такой внезапной остановке. Его неизбежно тянет вперед, он глупо вытягивает единственную свободную руку перед собой, надеясь зацепиться за что-нибудь и не упасть. Этим чем-нибудь становится рукав фиолетового худи. Парень продолжает невозмутимо стоять напротив, а его ладонь все еще лежит на плече Чонсу в притворно-успокаивающем жесте. Чонсу сдается. Он не склонен быть таким открытым и уязвимым даже перед хорошими знакомыми, но все сваливается таким тяжелым снежным комом, что он просто не может выдержать. Гитара полностью затихает, уступая место электронному голосу, объявляющему следующую остановку и неприятно ударяющему по ушам. Люди заходят и выходят, теснятся в маленьком вагоне и пихают друг друга локтями, но Чонсу не обращает на это никакого внимания, с головой утопая в собственных чувствах — неприятных, соленых, оставляющих химические ожоги на коже изнутри. Чонсу давится своими слезами и сдается, слабо притягивая парня к себе и утыкаясь мокрым носом ему в грудь. — Давай, выпусти это наружу, — тихо говорит незнакомец на ухо, перемещая свою ладонь Чонсу на затылок и мягко поглаживая его по волосам. — Никто не будет тебя осуждать. Это совершенно нормально — иногда чувствовать себя подавленным. Просто позволь своим слезам выйти наружу, и тебе станет легче. — Я… я не могу плакать здесь, — бессильно протестует Чонсу. — Тут куча людей… — Тогда давай выйдем и найдем тихое спокойное место? Чонсу замирает, вслушиваясь в беспокойный ритм, отдающийся в ушах. Он не понимает, стучит его собственное сердце или слышно чужое сквозь плоть, кости и теплое худи. Он не видит ни единой причины, по которой могло бы участиться сердцебиение незнакомца, поэтому решает, что это пульсирует кровь, давя ему на уши. — Разве… разве ты этим должен сейчас заниматься? — бормочет Чонсу, но не отстраняется ни на миллиметр. — В смысле, твой… твой друг закончил петь и, наверное, ждет тебя. — Не волнуйся за Джисок-и, он большой мальчик, справится со всем сам, хоть и может показаться, что это неправда, — Чонсу слышит улыбку в чужом голосе. — Я здесь, чтобы тебе стало лучше. Так что скажешь, безымянный милашка со слезами на глазах? — Почему тебе вообще не без разницы, безымянный милашка с улыбкой на губах? — бурчит Чонсу, полностью отзеркаливая адресованное ему обращение. — Потому что я знаю, каково это — нуждаться в помощи, — отзывается парень. — И хэй, меня зовут Сынмин. — Ч-чонсу, — запинаясь, представляется в ответ. — Я Чонсу. — Приятно познакомиться, Чонсу, — с улыбкой говорит Сынмин. — Ты принимаешь мое приглашение? Его слова почти заглушаются очередным объявлением механизированного голоса. — Идешь? — повторяет Сынмин, когда створки призывно распахиваются. У Чонсу есть не больше минуты, чтобы хорошенько все обдумать и решить. Обычно он не ходит с незнакомцами невесть куда. Обычно он не прикладывает все усилия, чтобы сдержать слезы в общественном транспорте. Обычно он не получает незачеты в первый же день этого уродского университетского аттракциона. Обычно он… обычно никто не замечает, как одиноко и пусто у него на душе от всех ожиданий, которым он должен соответствовать, чтобы никого не разочаровать. Чонсу жмурится и кивает, позволяя вытащить себя из вагона под противный предупреждающий писк о закрывающихся дверях. Пытаясь вытереть глаза тыльной стороной ладони, сжимающей ручки рюкзака, он еле поспевает за Сынмином, вдруг шагающим очень широко и быстро. Вторая рука оказывается в ловушке между чужими длинными пальцами, заставляющими двигаться вперед. Только на эскалаторе Сынмин отпускает его, позволяя наконец надеть рюкзак на плечи и снова начать тереть слезящиеся глаза. Сынмин встает на ступень выше и поворачивается к Чонсу лицом, попутно запихивая парочку жалких купюр в карман и надевая шляпу на голову. Она выглядит смешно, старомодно и совсем не сочетается с остальной одеждой. Чонсу не сдерживает усмешки. Сынмин улыбается ему в ответ, и все прежние чувства, крепко стискивающие горло, начинают медленно отступать. — Ты, наверное, думаешь: «Капец, как стремно! Какой-то чел вытащил меня из метро и ведет непонятно куда!», — смеется он, склоняя голову и стараясь заглянуть Чонсу в глаза — или, может быть, в душу. — Но давай пообещаем друг друга не бояться. Я всего лишь хочу, чтобы ты почувствовал себя лучше, договорились? Сынмин вытягивает мизинец и предлагает совсем детскую клятву несмотря на то, что озвученные им слова больше похожи на начало какого-нибудь фильма ужасов. В любой другой день инстинкт самосохранения бил бы тревогу так громко, что у Чонсу бы раскалывалась голова, но сегодня… сегодня он не слышит ни единого тревожного звоночка, соглашаясь со всем практически сразу же и соединяя свой мизинец с мизинцем Сынмина в клятвенном жесте. Как только он делает это, за спиной Сынмина начинает виднеться солнечный свет, заливающий вестибюль станции и осторожно ласкающий карамельные щеки. Это кажется Чонсу знаком. Знаком, говорящим о том, что он делает все правильно. Знаком, говорящим о том, что судьба после долгих насмешек все-таки улыбнулась ему — аккуратными розовыми губами с переливающимся блеском, размазанным по ним. — Тут красивый парк, — говорит Сынмин, снова беря Чонсу за руку. В этот раз сразу за обе, обхватывая запястья и поднимая их чуть кверху, чтобы потом переплести свои пальцы с чужими. — Но сидеть на улице будет холодновато… Не против сходить кое-куда? Он говорит загадками, будто точно собирается отвести в глухой лес, из которого выберется лишь один из них, но Чонсу снова соглашается, не предчувствуя ничего плохого. Он слабо кивает и позволяет Сынмину вести — куда бы он его ни вел. Чонсу не знает, есть ли в этом такая сильная необходимость, потому что ему уже не хочется разразиться горькими слезами, а Сынмин… Сынмин говорил, что ему нужно хорошенько выплакаться, верно? Чонсу искренне не понимает, как все происходящее может быть реальным. Может, ничего и не реально, а он на самом деле задремал в шумном вагоне? Только так он может это объяснить. Но городской пейзаж, медленно плывущий вокруг них, теплая ладонь Сынмина, пар, выходящий из его полуприкрытого рта, — все это кажется слишком правдоподобным. Чонсу просто не мог себе это выдумать — даже если это чересчур сильно напоминает несбыточную мечту. Сынмин останавливается у небольшого здания с тянущимся от него забором и бросает на Чонсу контрольный взгляд, как бы спрашивая, не поменялся ли его ответ за те недолгие минуты, что они шли сюда от метро. Чонсу коротко кивает в ответ и заходит внутрь следом за Сынмином, глубоко вдыхая теплый воздух. — Хён! — обращается Сынмин к парню за кассой, упираясь локтями в стойку и словно стараясь пробраться к нему внутрь через маленькое окошко, пока Чонсу пытается осмотреться и понять, куда его вообще привели. — Код красный! Пропустишь? Чонсу слышит недовольное цыканье ровно в тот момент, когда бросает свои попытки разглядеть все вокруг. — У тебя опять свидание? — недовольно бурчит парень. — Когда ты уже работу найдешь, олу… — Я тоже тебя люблю, Гонили-хён! Спасибо! Сынмин ярко улыбается, снова беря Чонсу за руку. Они выходят на улицу, но ненадолго — юркают в ближайшее здание во дворе, которым оказывается большая застекленная теплица. Теперь, вдыхая отдающий растительностью аромат, Чонсу понимает, куда Сынмин его привел. — Тут почти ничего не цветет зимой, но зато людей нет, — тихо говорит Сынмин, идя вперед и чуть наклоняясь, чтобы не задеть зеленую мохнатую лапу, которую раскинуло высокое деревце. — Кроме нас с тобой! Чонсу идет следом и быстро кивает, соглашаясь со сказанными словами, чувствуя, как щеки начинают медленно раскаляться. Здесь и правда намного теплее, чем на улице, — но только от этого ли кровь приливает лицу? Сынмин утягивает его на крохотную скамейку прямо напротив небольшого пруда с белыми цветами лотоса. — Так мы… на свидании? — неловко спрашивает Чонсу, припоминая слова недовольного кассира. — Если тебе так угодно и если это сделает тебя счастливее, то да. Если нет, то нет, — улыбается Сынмин. — Все просто. Действительно. Все так просто, будто Чонсу вернулся в начальную школу, где учительница объясняет математику на яблоках и грушах. Никаких… контроллеров, асинхронных передач и сложных человеческих чувств. Он придвигается ближе, поддаваясь странному теплящемуся в груди чувству, и стаскивает злосчастную федору с макушки Сынмина. Чонсу улыбается, глядя сначала на фетровую шляпу в своих руках, а после — на высвободившиеся из плена лохматые рыжие волосы, похожие на восходящее солнце. Ведь даже после самых плохих ночей настает рассвет, правда?