about snake scars and late nights

"Когда с неба упадёт звезда,

Ты медленно поднимешь очи свои.

И прольётся огромным потопом вода,

Но ты не бойся, это лишь слёзы мои.

      

Избегая жизненную участь свою,

Не забудь про осенние ночи и сны:

Я ведь всё так же тут, тебя жду стою,

Хоть и облака с сей высоты не видны.

       Ты слышишь, ты чувствуешь, ты ждёшь. То, что шептали белые стенки подсознания — размазанная кровь и ночные птицы, совы. Помню, ты говорил, что меня сложно не ждать, не чувствовать, не слышать. Что меня сложно не видеть. Я знаю, что ты скучаешь. А ещё знаю, что ты продолжаешь бороться, поэтому я тобой и горжусь. Ты доверился мне и, возможно, чересчур, открыв крохотным ключом маленькую дверку к своему сердцу. И я знаю, что позволил тебе это сделать. Но ты зашёл дальше, дав мне клятву, которая, кажется, была невыполнима. Я понимаю, что тогда тебя целиком поглотили эмоции и всё, что тебе хотелось — поскорее избавиться от огромного груза с плеч. Но я тебя не просил. Так что это целиком и полностью твоя вина. Я просто хочу, чтоб ты не мучался и имел в виду, что я ни капли на тебя не злюсь. Я по-прежнему не считаю, что это делает тебя плохим человеком и я по-прежнему желаю тебе только хорошего. И, наверное, мне жаль, что всё вышло именно так. К счастью или сожалению, но вещам свойственно меняться.

Я надеюсь, ты помнишь, что тебе ещё предстоит узнать о несуществовании смерти. От твоего (уже нет) лунного мальчика."

ᯓ★

      На часах... а сколько времени на часах? Часы, часы... кажется, никто и не вздумал посмотреть на часы.       Солнце, словно огненная пуговица на старом поношенном пальто, давно село за горизонт, поглощая и забирая за собой дневной свет. Теперь улицы старого города погрязли во мрак и тоску, смиренно застыв в предвкушении возвращения тепла и света. В прочем, до этого осталось не так уж и долго, каких-то часа три или два... а может и все семь.       Октябрь — месяц ленивых грибных дождей, солнца и лисьих слёз. Месяц старых кассет, уже совсем мелких осколков летних воспоминаний и медленного прощания с солнечными днями. Время шло быстро и ни капли не задерживалось, проходя как крупа сквозь пальцы. И даже если ты действительно очень попросишь, очень захочешь, оно больше никогда, ни за что не вернётся. Ты будешь кричать, умолять ему вслед, бежать — не догонишь. В такой погоне никогда не будет равных.       Ведь время — оно могущественнее леса, непокоримее неба и свободнее птицы, а ты — один. Один из миллиардов. Один из тысячи вселенных. Один из десятков планет. совсем один.       И ты так и останешься в два ночи, задыхаясь от собственных рыданий и молча помирая — сожалеть о времени.       В голове гудело, а вокруг двух парней не было ни видно, ни слышно ничего. Они будто были двумя единственными шашками на всём игровом поле, двумя единственными цветами в огромном саду и последними двумя конфетами в подарочной упаковке из-под сладостей. Ощущалось это примерно так. Кругом пустынно, кошмарно и темно. Насколько далеко они зашли?       Основная городская черта уже осталась позади, впереди стоял лишь огромный национальный парк, что старыми, когтистыми лапами так и окутывал своим величием любого, кто к нему приблизится. Вокруг, куда ни посмотри, всё было огорожено чёрным блеском металла — невысоким и плотным забором. Висела старая, потёртая годами и долгими зимами табличка: "посторонним вход строго запрещён!". Нельзя ведь.       — Ты собираешься перелезть через ограждение? — не веря своим глазам, спрашивал рыжеволосый парень в дождливых синих ботинках. Не то чтобы он никогда там не бывал... бывал. И не один раз. В детстве. Но почему-то Бомгю ощущался совсем не как тот, кто первый побежит нарушать нормы и правила ради развлечения.       — Тихо будь. Иначе она нас услышит — он моментально забрался на вершину, умело подпрыгивая в пространстве и почти так же ловко спрыгнул, приземляясь уже по ту сторону, миновав злосчастную плетень. Его медвежий свитер был ему явно велик, потому спадал с левого плеча, обнажая кожу на встречу лёгкому ветерку. Совсем как ребёнок.       — "Она" — это кто?       — Как это, "кто"!? Совесть, конечно, — он раздражённо поджал губу, как будто тот спрашивал у него самый наитупейший вопрос, который ему когда-либо доводилось слышать — и тебе стоит поторопиться, я, между прочим, жду тебя.

ᯓ★

      Луна была красивой и большой. А ещё в воздухе стоял запах сырой, вымытой дождём травы и дедушкиного сарая. Переспелых яблок и волос парня рядом. В небесном своде галактик почти были видны далёкие звёздные точи, но всё же не настолько чётко, чтобы ими любоваться. Вот подстава. А ведь шли они сюда только ради этого.       Они лежали где-то на одном из миллионов себе подобных полей, спиной прямо на земле, задёрнув голову повыше к небесам и поближе к космической системе. И они действительно — вот, были совсем близко! Кажется, лишь протянешь руку вверх и коснёшься иной звёзды.       На удивление до сих пор сохранившие тепло чужие пальцы, торопливо, но до жути аккуратно и нежно, бегали по руке Ёнджуна, словно бдительно изучая территорию. Начиная с холодных (в отличии от младшего) и слегка побитых костяшек, заканчивая краем бинта у рукава футболки.       Деревья кланялись, слегка шатались на ветру, а тени мрачно сгущались, изображая причудливые силуэты. Можно было разглядеть всё что только угодно. Тут были и огромные, девятиглавые драконы, что взлетали высоко в небеса и навеки испарялись вместе с дымом заводов и вишнёвых сигарет; и саблезубые псы, что в любой момент готовы наброситься и разорвать тебя в клочья, превратить тебя лишь в самую меньшую часть их самих; и маленькие и беззащитные, зато пушистые и мягкие кролики. Они будто играли спектакль, создавая иллюзионный хрупкий театр, который в любое время мог исчезнуть, стоит лишь закрыть глаза. Приходилось не моргать.       — А ты расскажешь мне секрет? — Бомгю перевернулся набок, чтобы оказаться как можно ближе к несильно разговорчивому собеседнику, терпеливо выжидая когда и тот перевернётся в ответ. Он то и сделал, вылавливая любопытный взгляд и заглядывая прямо в карие глаза напротив своих — Снимешь бинт?       — Нет. Не сниму — напряжённо и глухо раздался ответ. И он обратно перелёг на спину. Лёгкая обида тихонько разливалась по телу. Он честно не особо и ожидал, что услышит подобный вопрос. Он действительно думал, что Бомгю всё понимает, и не будет озвучивать свои мысли вслух. Что он умнее и тактичнее этого. Что он ожидает там увидеть? Всё ведь до боли в голове очевидно даже ребёнку и тем более ему.       — Но почему!? Тут ведь только ты, я и ночь. И никого лишнего. Это самое то для раскрытия секретов!       — Хватит — мягкость в его голосе сошла на нет, давая волю раздражению. Вмиг стало ужасно некомфортно. Захотелось встать и уйти. Желательно скрыться на несколько недель. Где-то потрескалось ровно сорок четыре зеркала и ровно два разбилось, а меж облаков сверкнула молния.       Разве не понятно, что любому человеку эта тема будет неприятной? Он правда думает, что первый, кто этим решил поинтересоваться? Были и до этого. И даже немало. Много тех, кто суёт нос туда, куда не надо. Зачем притворяться глупцом?       — Ты что... — недолгая пауза. Шатен перешёл на шёпот — стесняешься ночи? — опять пауза. Раздумья — О, что ты, не стоит! Ночь тебя никогда не осудит. В отличии от дня, ночь всегда принимает тебя таким, какой ты есть, даже со всеми разноцветными тараканами. Ей можно доверять абсолютно любые секреты, вот увидишь! — ещё одна пауза. Он тщательно старается подобрать слова, выставить в ряд каждого оловянного солдатика и ни разу не ошибиться с построением — Поэтому, не бойся ничего. Расскажи же ты! Если хочешь, я тоже потом секрет расскажу. Но в другую ночь, конечно. Ты же знаешь, что у нас в запасе будет ещё много ночей?       Мягко говоря, Ёнджуна это поразило насквозь. Пятьдесят пуль разом. Где-то в районе сердца. С чего бы ему вдруг рассказывать какие-то "секреты"? Он ничего не рассказывает даже людям, с которыми на опыте провёл много лет. А тут, рассказать всё какому-то...       А кто ему Бомгю?       Сложный вопрос. Мучительный. Первый раз ему в целом пришлось задуматься об этом.       Бомгю ворвался в его жизнь ураганом две недели назад, когда за пятнадцать минут до закрытия, Ёнджун решил зайти в недавно открывшиеся кафе после поздней тренировки. Они разболтались о чём-то, пожалуй, действительно бредовом и их пути могли бы очень легко разойтись. Ведь кафе находится достаточно далеко от дома, да и не особо близко к танцевальной студии, в которой работал Ёнджун. Он вполне мог больше никогда туда не вернуться — не встретиться с Гю. Но как бы не так. Этот загадочный парень придумал гениальную махинацию, при которой отказ равнялся где-то процентам двадцати, подложив ему записку и попросив прочитать только тогда, когда тот будет дома.       И на листочке-стикере не было ничего, кроме даты, времени и места встречи. И конечно, Ёнджун пришёл туда в назначенное время, разве ему ещё что-то оставалось?       "Кстати, если я тебе понравился, ты мог просто оставить свой номер телефона. Всё это придумывать... было вообще необязательно" — сказал рыжеволосый тогда.       "Понравился? Ну, может быть и понравился. Мне вот понравилась твоя футболка с ёжиком, поэтому я хотел с тобой встретиться ещё. А ещё, ты когда улыбаешься, у тебя глаза мило морщатся — совсем как у лисы. Я был прав"       И с того же дня, "лунный мальчик" (такое прозвище придумал ему Чхве-старший) стал просто... считать его другом. Без прелюдий, без толкового этапа знакомства, всё произошло как-то само.       Он странноватый и по-детски наивный, хотя очевидно, на самом деле он таковым не является, но он явно всеми силами старался таким казаться. Единственное, что выдавало его с потрохами — он слишком много знал, знал много вещей о всех и о всём на свете. Его таинственные, никому не доступные и многозначительные знания прямо-таки переливались и искрились при ультрафиолетовом свете. И кажется, не было загадки, которую он не смог бы решить. Этим он в своём роде и был загадочным, интересным. То рядом с ним чудесным образом вновь заиграет старый, пыльный и поломанный виниловый проигрыватель ещё пятнадцать лет назад убранный куда-то на чердак; то прорастут гипсофилы во льду в ужасно холодный, морозный и снежный январский вечер; то в самую пасмурную погоду вдруг станет солнечно и ясно, будто солнце резко взлюбило всех вокруг и прогнало зловещие тучи куда подальше.       Рядом с ним ты не хотел верить в сказку, рядом с ним ты ни капли и не сомневался в существовании сказки. Рядом с ним любое волшебство было лёгким, обыденным и свободным. Это правда что-то невероятное.       Бомгю знал о Ёнджуне почти всё. Он знал о его работе, его хобби, его семье и даже его страхах, что под серебристым лунным блеском и мягкой траве под ногами сами вырывались наружу тёплым потоком ручья и мурашками вдоль спины. Ёнджун в свою очередь знал о Бомгю только его имя. Даже фамилию не знал.       Они всегда виделись только поздним вечером, который уже начинал перекатываться в ночь. Это, конечно, очень плохо сказывалось на режиме сна, особенно, когда рано утром нужно вставать на работу. Но Ёнджуна с его жесточайше плотным графиком с самого утра до конца полного рабочего дня это вполне устраивало — другого времени попросту и не было.       Он понятия не имел, чем его знакомый мог заниматься в обычное дневное время, но мог предполагать, что ежедневно работал в кофейне, около которой они всегда встречались и встретились впервые, брали вкусности в виде пирожных и различных мармеладных конфет и скрывались в царстве теней и тишины.       Сбегали в случайных направлениях, что были известны лишь асфальту под подошвами старых потёртых кроссовок, южным перелётным птицам и завораживающему пению цикад, каждый раз в поисках новых мест для лёгкой прогулки с рассказами детских историй, ленивой ночлежки на едва просохшей земле или переговоров про золотых единорогов и четверокрылых ежей.       Сидя на замёрзшей лавочке в безлюдном сквере, Чхве мог с лёгкостью поведать своему сомнительному другу почти всё что угодно: какие-то особенности его жизни, интересные случаи или интересующие в последнее время темы, но так же проворно умел сохранять дистанцию. Понимать, что стоит говорить, а что стоит оставить на самой верхней запылившейся полке на потом, и не позволял Бомгю залезть в его разум, его личные дела или его сердце. Это не более, чем необходимая мера. Он ещё не готов.       Но где-то глубоко, фибрами своей души он понимал, что Бомгю не осудит его. Где-то в глубине своего сознания он чувствовал себя в безопасности рядом с ним. И, кажется, если бы не это, то он бы подумал прежде чем сделать ещё как минимум десять тысяч раз.       — Отвернись — конечно, до младшего не сразу доходит смысл этих слов и ещё с минуту он вопросительно хлопал глазами, взмахами ресниц пуская по простывшему воздуху пылинки сомнения — Отвернись, говорю. А лучше вовсе закрой глаза...       Мысли клубились и растягивались противной кашицей по мозгам, из-за чего собраться было сложно, а отделить одну мысль от другой — нереально. Страшное волнение китами завывало в животе. Может, зря это всё? Плохие воспоминания сами лезли в голову, врывались с ноги и жужжали. Чёртов плохой опыт. Это какой-то кошмар. Но кажется, о содеянном сожалеть было уж слишком поздно. Может, всё окажется не так плохо? Как же сложно сосредоточиться на реальности...       — Можешь смотреть. И я сразу спешу сказать, тебе вряд ли понравится — Ёнджун зажмурил глаза, боясь увидеть реакцию и сознательно готовясь к чему угодно. Даже самому ужасающему и абсурдному. Хоть он и легко мог предчувствовать, что парень напротив не особо собирался его отвергать, но это слишком лично, слишком болезненно, как будто отрывая кусочек его самого, бессовестно вонзаясь ножом в самое эго, беспокоя какую-то часть его личности — его внутреннее "я".       И на худощавой руке, занимая собой всё предплечье, расстилались шрамы, стелясь один за другим, не оставляя за собой ни единого живого места. Тут были и следы от глубоких увечий: некоторые из них — старые, что давно посветлели и затянулись, утягивая за собой все неприятные воспоминания, но белёсыми полосками навсегда въедаясь в бледную тонковатую кожу. А некоторые, казалось бы, были совсем свежие, самые несчастные, словно сделанные за последние суток пять поверх давнишних. Открывался вид и на наложенные швы, они тоже цепочкой тянулись по всей длине территории, напоминая о пустых и прогорелых днях в стационарах и больницах службы первой помощи, да так, что практически в самой атмосфере можно было учуять запах спирта и лекарств, по типу круглых таблеток и шприцов, который навсегда впитался в голубые стены подобных заведений и ассоциировался только с ними. Всё это было жуткое, до тошноты ненавистное и неприятное зрелище, при виде которого в зеркале по утрам не хотелось ничего, кроме как отвернуться и спрятаться в берлоге собственного разума на всю жизнь.       — И зачем ты... — шатен свёл брови к переносице, недовольно хмурясь и негодующе покачивая головой — Хотя, знаешь, можешь и не отвечать. У меня уже был такой знакомый. Вы, ребята, ничего никогда не рассказываете. Видимо, "змеиные шрамы" высасывают не только вашу энергию, но и право голоса.       — Как ты это назвал? "Змеиные шрамы"? — еле сдерживая очевидную улыбку, поражался рыжеволосый. И даже никакого отвращения не показал! Будто бы правда встречался с таким каждый день.       — Эх, змеи вас, конечно, не пощадили! Неудобно, наверное, вечно носить эти тупые повязки, да? Жарко и кожу стягивают, я уверен. Помню, лет в двенадцать напоролся на острый камень ногой — мне такой громадный бинт перевязали! Я просто возненавидел эту штуковину, это было отвратительно, снял при первой же возможности... — вещал Бомгю, аккуратно и трепетно вновь забинтовывая чужое запястье, скрывая эту многозначимую и секретную историю, что фактически отражалась на части тела Чхве-старшего, подальше от лишних глазёнок и темени молчаливой ночи. Да всё поглаживал его по плечу, оказывая некую поддержку, словно стараясь показать, что тот не один и никто его не осуждает, не осуждал и не будет осуждать. По крайней мере точно не в этой вселенной и точно не при таком исходе событий.       Лунная ночь над погружёнными друг в друге головами продолжала подглядывать за пареньками свысока. И даже облака, кажется, радовались чужой компании, уж слишком невинно они вели свои диалоги и слишком по-глупому, неосознанно, улыбались друг другу. Остальной мир, кажется, вместе с дневной жизнью, загонами и проблемами, отходил на задний план, становился скучным и чёрно-белым, мрачным и апатичным. Хотелось навсегда (или хотя бы как можно дольше) остаться в этом времени, в этой вязкой ночи, именно с этими уставшими, но всё такими же яркими звёздами в глазах, именно с этими застывшими у самых глазниц слезами счастья всего происходящего, именно с этим человеком напротив.       Всё будет хорошо. Какие-то следы на твоём теле никогда не сделают тебя противным или плохим человеком. Они лишь обратно — станут путеводителем во внутрь тебя, хоть твоя душа и грязная и раненная тысячами острых ножей, она продолжает быть чудесной и бархатной на ощупь. Это важно помнить.

ᯓ★

      — И всё-таки ты самый последний глупец, Ёнджун.       В смертельной тишине лениво, как бы невзначай проливался шёпот, что едва мог доносится даже до собственных ушей. Рушить покой и задавать вопросы вовсе не хотелось, скорее наоборот. Поэтому приходилось жадно вслушиваться в шелест листьев, волчьи завывания и чужой хрупкий голос, боясь упустить даже самую мельчайшую деталь этого сверкающего искрами мгновения, слишком страшно больше никогда этого не услышать вновь. Упустить шанс и уйти ни с чем. А в данной ситуации всё как раз-таки просто: либо всё, либо ничего.       — Ты последний глупец, раз поверил в смерть. Смерти же нет и все это прекрасно знают. Могу пообещать, скоро и ты это поймёшь. Просто пока слишком рано.       И Земля сделала сразу несколько оборотов вокруг своей оси. И сердце в холодном, уязвимом временем и горечью утраты искренности слегка дрожащем теле больше не билось. И пришлось сделать огромный, удручающий, безмолвный вдох и не выдыхать ближайшие несколько лет, а то и веков. Или тысячелетий. И лишь в по-детски дрожащих коленках и руках, словно утро после ночного кошмара, можно было найти душу, жизнь и правду. Момент осознания. И больше так страшно, больно и плохо не было. Только где-то на самом краю разума взорвалась целая, богатая своими тайнами и страшными историями вселенная — то было нескончаемое, всепоглащающие и убивающие любые намёки на чувства желание своей скорой гибели.

ᯓ★

      Год подходил к концу и об этом кричало сразу множество вещей: начиная от тяжести слишком большого объёма пережитого за эти дни, того, что больше не могло навечно сопутствовать где-то неподалёку и почти физически было обязано остаться в прошлом году, заканчивая новогодней суматохой и счастливым волнением в воздухе буквально повсюду, куда только ни посмотри. Сугробы, игрушки в виде символов нового года, гирлянды, радостные улыбки, хлопушки, надписи на стенах и огромные плакаты, повествующие о предстоящем празднике, мол: "Happy New Year!", которые, по ощущениям, успели отпечататься на лбу — настолько везде их можно было заметить. И в танцевальной студии, где работал Ёнджун, всё было давным-давно украшено и разукрашено его коллегами и учениками, а самым часто задаваемым вопросом, безусловно, являлся вопрос о том, как же он планирует провести свои праздничные каникулы и не намечается ли поездка куда-нибудь в честь такого знатного события.       Кругом, прямо в небе, комочками пушистой метели и мигом тающими на ресницах снежинками кружила необъятная атмосфера предвкушения жизни с чистого листа.       Кругом, прямо перед собой, можно было разглядеть сотни лиц, чьей главной проблемой на ближайшие два дня было обеспечить наилучшее празднование и времяпровождение в кругу близких им людей.       Кругом, прямо под ногами, слипался и таял под обувными подошвами недавно впервые выпавший снег, создавая липкую грязь на тротуарах и коротких тропинках от киоска с карамельными вафлями и обратно до едва прогретого батареей дома.       Всё кругом было разукрашено и заполнено самыми разными, но одинаково яркими и красивыми красками и лампочками, которые приятно светятся в темноте, радуя уставший глаз и мягко освещая пространство.       Всё, кроме едкой и пожирающей изнутри пустоты где-то примерно внутри черепной коробки.       Всё, кроме пустующей с соседней стороны дубовой скамейки, которая чуть раньше служила единственным местом, где можно было почувствовать себя живым и полноценным.       Всё, кроме долгих и невероятно пустых бессониц в объятьях духоты одиночества и непонятной тоски, которая как такова даже и не была объяснима.       Все тренировки и какие-то важные или срочные поручения уже давно подошли к концу и были достаточно успешно выполнены, а десятичасовая смена закончилась, подводя к концу к тому же и в целом рабочие дни в уходящем году, отчего парень просто бессмысленно тупил около выхода из здания, сидя на гостевых диванах и заглядываясь в грязное после совершенно недавно прошедшей вьюги окно, всё никак не решаясь оторваться от своего занятия и выйти наружу в направлении дома.       Прошло целых четыре межвременных сезона, которые плавно сменялись один за другим и временно заменяли друг друга, держа свой собственный трёхмесячный пост около гулкой охранной каморки — круглой и цветущей планеты. Свершались различные события, которые вытягивались в своеобразные цепочки на кровоточащей лодыжке — кажется, гематомы. Мелькали сутки, молочные от каплей кефира и светлые от солнца памятные дни и пятнистые от теней и тёмные от силуэтов золотистые ночи.       "Когда сокол поднимет свой протяжный вой, трансформаторные будки начнут казаться домиками, где живут маленькие человечки, а в горле процветут одуванчики, моментально вылечивая любые простуды — жди меня на закате где-то примерно на краю света (в национальном парке)"       Слышатся быстрые шаги, крайне раздражительно барабаня по ушам, что уже успели привыкнуть к терпкой тишине. И кто-то из новичков педагогического состава покидает студию, одаривая горячим и любопытным взглядом, что при тусклом освещении кажется высшей степенью выражения своего осуждения, оставляя его совсем одного с обязанностью закрыть за собой ключом двери и окна до начала следующего месяца. Жаль, Чхве так и не смог запомнить его имени, слишком уж много новеньких приходит к ним в последнее время и запомнить всех — настоящая пытка, ну или просто не что-то, что может осилить уставший от всего после длинного и тяжёлого дня парень. Может, что-то на "т"?..       Какая разница, сколько времён года прошло и сколько дней пролетело над редкими облаками, когда в итоге всё равно всё пришло лишь к тому, с чего всё и начиналось, а любое чувство, кажущиеся безграничным счастьем и искренностью, было мгновенным и самым, что ни на есть, кратковременным?       Пора идти домой. Правда пора. Усталость маневрировала на губах и глазах, в груди и в ногах, в руках и плечах. Он точно начинал сходить с ума. Ему же просто нужен отдых, верно? Так у него же как раз имелось пару деньков и, вроде как, отпуск чтобы отоспаться. Тщательно взвесив все "за" и "против", Ёнджун поднялся со своего места, нехотя хватая правой рукой ключи, что лежали за стойкой для администрации и выходя из душного помещения навстречу снегу и морозу.       Ледяной ветер моментально исцарапал лицо, путаясь в уже вымытых и блеклых, когда-то таких свежих, ярких и слегка завитых от пота крашеных рыжих волосах, стоило лишь выйти за порог, а если поднять лицо к позднему небу, тебе гарантировано прямо на нос упадёт холодная снежинка — замёрзшая небесная слеза. Народу было мало, видимо, он сегодня правда задержался допоздна. Самое то, чтобы прогуляться до нужного адреса пешком, терять в любом случае нечего, а с вечными бессоными ночами, часы до утреннего птичьего зова и вовсе потеряли какую-либо ценность, запутывая их обладателя в том, как правильно распоряжаться подаренным ему свободным времяпровождением.       Потому он бесцельно бродил по немаленькому городу, будто бы в безуспешных поисках чего-то важного и потерянного глубоко внутри себя.       Бродил и не мог понять, что конкретно с ним сейчас происходит не так, ведь вроде как он должен быть спокоен, раз вещи наконец-то вновь встали на свои места и обрели свою обыденную спорную свободу и пустоту, но этого не происходило.       Бродил и не мог понять, что именно его сердце так отчаянно колышит и беспокоит до горечи в глотке и дрожащих ладонях.       Бродил и не мог понять, почему так хотелось плакать или вовсе уродливо рыдать, но не получалось выдавить из себя ни единой робкой капли, когда в тишине и одиночестве это было вполне позволимо.       Бродил и не мог понять, что точнее внутри него рухнуло и с грохотом разбилось о кафельный пол ванной.       Ходил долго, долго и раздумывал над разными вещами, о которых иногда полезно поразмышлять, но в итоге возвращался домой и, кажется, подводил итоги, расставляя все точки над "ё". Вмиг замечал окровавленное лезвие в кухонной раковине, оставленное утром, что издевательски оплакивало его участь, замечал и свежие раны на руке, затянутые очередными посеревшими бинтами и тогда понимал, что именно не так с его состоянием и с ним в целом. А не так с ним, видимо, всё. Понимал, что именно рухнуло в нём. А рухнуло всё, легче было сказать, что осталось в числе выживших...       Становилось ужасно противно, мерзко, тошно, не по себе от самого себя. От своей натуры и своего тела. От этих страшных следов и полос. От собственных обещаний и собственной отвратительной слабости. Тогда и слёзы, что так долго выжидали где-то на краю глазниц, выплёскивались на волю и не могли остановиться своим нескончаемым потопом. И ты уже не мог пошевелиться, на несколько ближайших часов замирая на холодном (похоже, в очередной раз забыли включить отопление, а может и он просто забыл включить батарею) полу, задыхаясь и носом зарываясь в свои колени, будто рыская в них поддержку, крепко обнимая их, и надеясь, что кто-то всё-таки придёт спасать спящую принцессу из высочайшей башни самобичевания. И ты уже не чувствовал себя совершеннолетней и образованной, образцовой и самостоятельной личностью, гражданином страны и просто представителем своего рода. Ты особо и не чувствовал себя вообще.       И ты никак не мог высчитать, прошло ли несколько минут с того самого переломного момента расставания или всё же несколько веков; прошло ли несколько секунд с последнего, пятидесятого по счёту неотвеченного звонка или всё же несколько недель. И всё сидел и уже практически всё, о чём только мог думать — совершать ли ещё один вызов на заученный и вызубренный наизусть номер, в надежде на безоговорочное чудо и успокаивающий, медовый голос по ту сторону трубки. Всё, что он мог делать и всё, на что его хватало — безумно сожалеть и безумно скучать, а так же безумно себя ненавидеть. Тут вариантов немного, ведь на самом деле он давно входил в немногочисленный "чёрный список контактов" и, на самом деле, справедливости ради никогда не будет замечен, а на свои звонки никогда не получит ответа, тут уже на самом деле не важно, совершишь ли ты тридцать восемь вызовов или семнадцать тысяч девятьсот сорок восемь. И не важно на что ты готов лишь бы вернуть время вспять: долететь до луны и обратно или прореветь всю ночь. Потому что это уже никого не волнует.       Мир и без того хрупок, но в этой вселенной при (не)правильном раскладе событий он совсем превращался в явный сущий кошмар. И резко тебе становилось жаль, что смерти всё-таки не существует и жаль, что остаться вместе с ним получилось только во вселенной, где не существует острых предметов, мрачных опытов и травмирующих событий. Во вселенной, где нет страха и вредных, дурных и гнилых привычек, а ещё, в той вселенной, где смерть всё же существует и ходит где-то рядышком, под окошком, прячется за углом или маскируется среди дворовых бездомных и беспородных котов и терпеливо ждёт, когда ты её наконец-таки пригласишь погостить в свой состарившийся от любви и трепетных поцелуев организм.       Когда человек ломается, он расцветает с новой силой. Расцветает лепестками скорби, вины, стыда и сожаления. Расцветает красочно, почти невероятно, настолько заметно и буйно, что люди вокруг охают и не отстают с распросами, что же такого случилось. Когда человек ломается — это сразу же становится видно и очевидно всем окружающим его существам, без единого исключения. Некоторые, конечно, этично отмалчиваются, с целью лишний раз не беспокоить и без того настрадавшегося бедолагу, но поверь мне, они всё так же могут с лёгкостью лицезреть этот причудливого чуда процесс.       Человек особенно красив, когда ломается. Когда хрустальные ручьи — потоки, водопады, стекают с его щёк и разбиваются о плечо воображаемого самим человеком спутника его мучений. Особенно прекрасен, когда сражаясь с отчаянием и истерикой, почти перестаёт вдыхать воздух, да и в целом дышать, бесшумно зовя на помощь. Особенно невообразим, когда наоборот нескромным воплем пытается удержать кого-то рядом, ведь ему так не хочется снова оставаться один на один со словно чужими, убийственными мыслями, которые почему-то поселились в его голове и тяжко впились иглами глубоко под кожу.       Страдания человека, который ломается — бесценны. Казалось бы, теоретически, купить их за деньги было возможно, но тогда это не будет именно то, что может уловить вся планета в покрасневших от плача пустынных глазах.       Искренняя улыбка человека, который потихоньку перестаёт ломаться, начинает склеивать своё сердце по кусочкам, не окупится даже целым млечным путём. Потому что такое происходит филигранно, обязательно лишь единственный раз на целое столетие и очень знатно влияет на процент жизни населения.       Ты будешь очень ждать, но конец не придёт, нет, не посетит твою измученную голову, не постарается облегчить тебе жизнь, он напротив — останется сидеть на самом краю скалы перед обрывом, в предобморочном состоянии и удушающей агонии.       Человек бессмертен и вечен. И, может, уже ничего не будет так хорошо, но стоит учесть, что ничего так плохо тоже не будет. Или красота увядающего отчаяния...