Спящая красавица

Запах крови застыл во рту, вязкой слизью течёт по трахее и облепляет изнанку лёгких тошнотворной коркой. Николаю кажется, что её не соскоблить, только вырезать вместе с лёгкими канцелярским ножом. Ему никогда не была омерзительна кровь, чужая ли или своя. Наоборот. Кровь яркая, будто вспышки фейерверков на небе, будто небо в ясный летний день. Кровь тёплая, как чужие прикосновения, ощущается на коже как что-то естественное, как шёлковая ткань или вторая кожа. И запах, висящий в комнате с трупами, щёкочет ноздри и будоражит мозг. Только вот сейчас совсем иначе, запах вызывает тошноту, и Николай часто сухо сглатывает, стараясь пропихнуть этот комок обратно в переполненные лёгкие. Остывающая полузасохшая кровь на руках и одежде обжигает расплавленным воском и впивается иголками в кожу. Ему тяжело дышать, он всё никак не может заставить своё сердце работать нормально. Что-то давит на глазные яблоки изнутри, что-то заставляет его лицо кривиться и искажаться, что-то камнем засело в горле, что-то колет в груди. Тяжело, нестерпимо, почти — почти? — больно. Странно. В голове лишь обрывки неясных мыслей, то ли череда размытых воспоминаний, то ли эфемерность снов с яркими пурпурными пятнами и чёрной тенью. Это совсем не то, на чём он должен концентрироваться сейчас. Угасающее тепло стремительно остывающей руки — вот, что главное. Николая болезненно разрывает на части. Хочется отбросить в сторону чужую оторванную руку и больше никогда не брать в руки эту невыносимую тяжесть, обманчиво тёплую, обманчиво родную. Но он не может, не может. Отчаянно пытается насытиться этим обманчивым теплом, вжимая в щёку перебинтованные пальцы и пачкая бледную кожу с едва заметными веснушками чёрно-коричневой кровью. Пытается, лишь бы ощутить на лице успокаивающее прикосновение. Николай явно вздрагивает, когда осознаёт, что посмел забыть о другой руке, более осторожной и нежной, которая тоже дарила ему тепло. Он резко вскакивает, слабо кружась на месте. В животе заседает что-то неприятное, тяжёлое и колючее, и он хочет выплюнуть это вместе с желудком. В ноздри теперь навязчиво забивается запах палёного, обжигая. Кажется, будто горький пепел оседает на языке. Николай непонимающе смотрит на руку Фёдора в своих руках, будто ища в засохших на шершавых бинтах дорожках крови ответы. Что ему делать? Он чувствует, что умрёт, если посмеет выкинуть мёртвую плоть, словно мусор, но не хочет более видеть её в своих руках. Поэтому, подумав полминуты и обводя пустым взглядом кусочек ада, замирает, тратя лишь долю секунды на привычную концентрацию перед телепортацией, и прячет руку под плащ. Николай болезненно закусывает нижнюю губу, в конце концов разжимая пальцы на тонком запястье и больше не ощущая тяжести в руке. Ещё доля секунды, и ноги в привычном движении упираются носками в землю. Николай делает подобие пируэта, продолжая свой бесконечный танец, и, взмахнув, будто крылом, полой плаща, телепортируется. Чуя, оторвавшись от безуспешных попыток снять вампирские клыки, хмурится, напряжённо вглядываясь в то место, где ещё секунду назад метельшил этот странный и странно одинокий парень. — Его можно было отпускать? — скептически уточняет Чуя, обводя внимательным взглядом обломки вертолёта и камней. Дазай, который до этого лениво размышлял о чём-то, прикрыв глаза, резко распахивает их и чуть удивлённо смотрит туда, где недавно был Гоголь, будто только сейчас заметив его исчезновение. Чуя, повернувшийся к нему, закатывает глаза. Дазай молчит какое-то время, не моргая, так пристально вглядываясь в опустевшее место, будто пытаясь воссоздать образ друга Фёдора. Но в итоге закидывает руки за голову и слабо пожимает плечами, прикрывая глаза. У Чуи дёргается уголок рта. Дазай, возможно, почувствовав это, бормочет объяснение: — Кто знает. Но, в любом случае, я не хотел его сейчас трогать. Чуя понимающе кивает. Николай рождается из ничего. Привычное ощущение замершей жизни уходит так резко, что холодный воздух волной окатывает лёгкие, а сердце в груди бьётся слишком больно. Чувства настолько резкие, что он секунду ощущает подобие свободы, будто он не человек, связанный глупыми мыслями, чувствами и сердцем, а ветер, танцующий в бесконечном поле. Приходится телепортироваться ещё несколько раз, чтобы найти нужную комнату. И вот Николай замирает, нависая над телом. Его лицо расслаблено и выглядит так умиротворённо, будто он просто спит, почему-то выбрав в качестве кровати холодный пол. Николай, с трудом сглатывая в очередной попытке протолкнуть в лёгкие плотный комок, неуверенно улыбается. На принцессу похож. Спящая красавица. Но не такая, какой её обычно рисуют, со стройной тонкой фигурой, белой кожей, румяными щеками и губками бантиком. На которую только взглянешь и махнёшь рукой — «принцесса». Нет, он намного красивее. С высокими скулами, прямым тонким носом, шелковистыми волосами и аккуратными кистями. Красивый, самый прекрасный. Спящая красавица. Только её не разбудишь поцелуем любви как в сказке. Мёртвого не разбудить. Николай чувствует себя неприятно, странно. Снова что-то накатывает, утягивая его вниз, поглощая, оплетая коконом, превращающимся в гроб. Николай судорожно наклоняется, чтобы коснуться бледной щеки и словить остатки эфемерного тепла, прежде чем крышка гроба захлопнется. Но щека удивительно тёплая, намного теплее крови, застывшей на его руках. Николай непонимающе моргает и чуть двигает руку. Тёплое дыхание опаляет кожу. Николай быстро, но аккуратно, будто фарфоровую куклу, притягивает Сигму к себе. Желудок внутри перекручивается, заворачивается в узлы, когда он чувствует слишком привычную тяжесть и тепло в руках, мягкие пряди волос задевают пальцы, привычная текстура чужой одежды. Но старается перебороть это и прижимается ухом к груди Сигмы. Через слои одежды, тонкую бледную кожу, мышцы и рёбра к нему бежит стук сердца. Он то тихий и слабый, то быстрый и беспокойный. Но он есть. Николай отрывает щёку от чужой груди и ошеломлённо вглядывается в застывшее лицо Сигмы. Ему кажется, он видит тень той улыбки, которую часто дарил ему Сигма. Крепче прижимая к себе Сигму, насыщаясь уже настоящим теплом живого тела, Николай намного уверенней взмахивает плащом и исчезает вместе с Сигмой, мгновенно растворяясь в воздухе без следа.

***

С пробуждением она приходит быстрее какой-либо внятной мысли. Она — боль. Боль охватывает каждую клеточку его тела, даже дышать и существовать больно. Как будто его тело разорвали на тысячи маленьких кусочков, а потом медленно сшили. Он вдыхает чуть сильнее, и боль накрывает волной и уходит назад, в темноту, оставляя после себя пену — ужасная резь в боку, зажатое сердце в груди и такая яркая головная боль, что хочется кричать. Он открывает глаза. Потолок. Молочно-белая краска ложится на него колючим пледом. Он не узнаёт этого места. Он резко садится на постели. Голова разрывается от боли из-за того, что в мозг поступает чуть больше информации, чем нужно. Он сидит на кровати, толстое одеяло покоится на ногах, насыщенно синий плед, на вид безумно мягких, немного сполз. Небольшая спальня, на полу ковёр с замысловатым узором, вдоль стен стоят шкафы, заполненные книгами и всякой мелочью, небольшое окно с широким подоконником, завешенное тонкими лёгкими занавесками и яркими шторами. Немного «уюта» — вещи, разбросанные тут и там: одежда, книги с цветными закладками, что-то непонятное и какой-то мусор. Уютно и даже как-то по-родному. Но он совсем не узнаёт этого места. Паника рождается в испуганно бьющемся сердце и растекается по телу. Невидимые холодные пальцы смыкаются на шее и давят. Он отчаянно бьётся в своей голове, пытаясь пробить чёрные стены в своей памяти, навязчиво прикрывающие все воспоминания. Но ничего. Он не помнит ничего. Он судорожно осматривает себя, свои худые бледные руки, одежду на себе, болезненно давит пальцами на линию челюсти. Пытается. Но он совершенно не помнит, как он выглядит. Как он выглядит, где он находится, что с ним произошло, что с ним было, кем он был, кто он. Он не помнит даже собственного имени. Николай прибегает на истошный крик, крик боли, страха и одиночества, пробирающий до костей. В груди что-то медленно болезненно рвётся, когда он наблюдает за Сигмой. Тот, вжимаясь спиной в спинку кровати, крепко обхватывает себя руками и зыркает бешеными, светлыми, будто лёд, глазами. Николай не понимает, что он чувствует. Он не знает эти глаза. — Кто… кто вы… — испуганно бормочет Сигма, с каждым вдохом скрещивая клинок внутри себя с бесконечной пустотой визгливых вопросов. Ему так больно бороться самому с собой, с отчаянной паникой и желанием вырвать себе сердце, лишь бы прекратить это. Николай не может выдохнуть застоявшийся воздух из лёгких. Он вязкий, мерзкий, пахнет болотом и просачивается в тело, разрывая его изнутри. Николай вдавливает короткие ногти в тыльную сторону ладоней, сдерживая болезненный стон. Он так устал. Ему так больно.

***

— Я… — Тебя зовут Сигма. Слишком резко и неожиданно. Сигма. Сигма. Сиг-ма. Довольно коротко и певуче. Мило. Может, даже красиво. Но… Он пытается мысленно назвать себя «Сигма», и… ничего. Совсем ничего. Может, подходит, может, и нет. Ничего. Он мельком смотрит в зеркало. До сих пор не привык к себе, к своей странной внешности. Но Николай говорит «красивый». И Сигма пытается ему верить. Сигма поджимает губы и крепко стискивает чужую руку, лежащую на своём бедре, когда чувствует очередную волну паники. А так немного легче. Николая он тоже пока мало знает, поражается его мягким белым волосам, тяжёлой косой лежащими на широкой спине, его гетерохромии — разноцветные глаза, похожие на кругляшки из стекла, так странно смотрят на него, — его ненастоящей грустной улыбке. Но так немного легче. И чужая рука безумно тёплая, удерживает его в этом пустом холодном мире. Сигма. Сигма. Сиг-ма. Сложно сказать, его это имя или нет, подходит оно ему или нет. Но ему нет причин не верить. Пусть будет Сигма. — С… — пытается Сигма, но не может этого сказать. Слишком странно. Он тяжело вздыхает, отгоняя от себе панику. Он просто пока не привык. — Хорошо. Можешь, пожалуйста… чаще звать меня по имени? — немного неуверенно уточняет Сигма. Николай, лежащий на его коленях, чуть приоткрывает глаза. Мир, безумный океан полыхает в зелени правого глаза и ровно, уверенно горит в холодных льдах левого. Николай слабо кивает, не позволяя даже сомневаться в нём, и нежно гладит чужие тонкие пальцы. Сигме чуть легче. — Хорошо… а… фамилия? Николай раскрывает глаза шире, но они почему-то темнеют. — Что? — Фамилия… Какая… у меня… фамилия? — с трудом выдавливает из себя Сигма, чувствуя ужасный иррациональный стыд из-за странного и глупого вопроса. В чужих глазах рождается что-то, и Сигма чувствует колющий холод между лопатками. Он уже жалеет, что спросил, и боится услышать ответ. Слишком много. — Я не знаю. Он не хочет спрашивать, он не— — П… почему? Ты же говорил, что мы были близки… Разве ты не знал?.. Разве я тебе не говорил? Николай тяжело выдыхает, мягко поглаживая чужие пальцы, которые крепко сжимают его собственные. — Ты не мог сказать. — Как это? — тут же теряется Сигма, непонимающе смотря на Николая. Николай моргает, и неожиданно Сигма может узнать эмоцию, растворённую в его зрачках. Грусть. Всепоглощающая тоска, будто Николай умирает внутри. — Я узнал тебя, уже когда ты был Сигмой. Я не знаю, кем ты был до этого. Ты тоже не знал. Не помнил. Последние слова — резкая пощёчина, которая оставляет на щеке горящий болью след. Боль приторно сладким до отвращения мёдом расползается по рту и стекает в горло. Кто-то сдавливает шею, царапает длинными кривыми когтями нежную кожу, будто пытаясь добраться до этого мёда, чтобы ощутить его мерзкую сладость на языке, смешанную с его кровью. Сигма резко выпускает чужую руку и откидывается назад, на кровать, прикрывая ладонями своё лицо ладонями. Он так устал, его голова болит не переставая, и никакие обезболивающие, которые ласково впихивает ему Николай, не помогают. — Н…неужели я-я… уже… забывал свою ж-жизнь? — Сигма отчаянно сдерживает шумные дрожащие вздохи, рвущиеся из его груди. Его тело истерзано попытками подавить панику и страх, которые накрывают его каждый день. Николай приподнимается с его колен, перекатывается, чтобы оказаться рядом с Сигмой и, опираясь на руки, заглянуть в его лицо. Сигма не может видеть его, но почти чувствует, как тот сдержанно кивает. Ему сложно сказать, чего он сейчас хочет. Наверное, умереть. Взять с кухни нож и вспороть себе живот. Открыть окно и прыгнуть, чтобы ошмётки его тела разлетелись по асфальту, окрашивая его в тёмно-красный. Позволить руке на шее наконец-то задушить его. Или, наверное, чтобы головная боль прекратилась. Но вырывается лишь изломленная улыбка. Сигма тихо смеётся. Грустно, безумно, криво, сдерживая слёзы, застывшие в горле. Крепко, до цветных скачущих пятен сжимает веки, чтобы представить, будто он не здесь, а где-то далеко. Поле. Много-много цветов, полоска зелёного леса на горизонте и чистое голубое небо. Вальс с Николаем. И ни одной мысли в голове. — Значит, мне суждено это — быть пустышкой без воспоминаний. Быть… н-ничем. Сигма всё же не сдерживает тихого всхлипа. Его рот искажается, но он всё ещё держится, до боли вжимая ладони в своё лицо. Николаю так больно. Боль оплетает его тело верёвкой, и нити этой верёвки — ножи, впивающиеся в его тело. Без шанса. Так больно, что плохо. Кто-то вырывает его крылья из лопаток. Наверное, этот кто-то — глупое-глупое сердце с глупыми-глупыми чувствами, которое всегда мешало ему стать свободным. А сейчас, видимо, решив отомстить, крепко привязало к земле. И Николаю дико больно. — Не говори так, — бормочет Николай, гладя макушку Сигмы.

***

Утреннее солнце заливает зелёную кухню. Сигме нравится зелёный. Красивый насыщенный цвет. Тёплый и холодный. Зелёный. В нём можно утонуть. Сигма жмурится от удовольствия, жуя бекон. Николай постарался и приготовил завтрак, не спалив при этом яичницу или кухню. Можно порадоваться. И сейчас Николай вертится около плиты, ожидая, когда закипит чайник, чтобы заварить кофе. Сигма, приоткрывая веки и отвлекаясь от тёплых солнечных лучей, периодически за ним наблюдает. И улыбается. Сегодня хороший день. Он не сомневается в чём-то, паника и страх не накатывают, он не пытается пробить чёрные стены в своей памяти, наслаждаясь новыми воспоминаниями. С Николаем. Просыпаться рядом с Николаем сегодня было приятно. Он даже ощущает, что он Сигма. — Сколько тебе сахара положить, Сигма-кун? — радостно напевает Николай, широко улыбаясь и бросая игривый взгляд на Сигму. Он лезет в шкаф над плитой, доставая коробочку, в которой шуршат кубики сахара. — Два? — Нет, давай один. А то слишком сладко, — отвечает Сигма, разглядывая небо за окном. Много мелких облачков, но обещали хорошую погоду. Николай обещал сводить его в парк. Николай так и застывает с коробочкой сахара в руке. Ошеломлённо смотрит на ровные белые кубики и резко переводит взгляд на Сигму. Смотрит испуганно. Сигма, почувствовав неприятную тишину, смотрит на Николая и напряжённо замирает. Зубы царапают искусанные губы, Сигма невольно горбится, будто пытаясь стать меньше. — Что-то… не так? — Раньше ты любил с двумя. — Раньше?.. — осторожно уточняет Сигма, хотя уже знает ответ. — Сигма, которого я знал, любил с двумя, — уверенно отвечает Николай сиплым дрожащим голосом. Коробочка в его подёргивающихся пальцах размывается красным пятном. — А, ну!.. Ну, вкусы могут меняться… — осторожно и неуверенно отзывается Сигма, внимательно наблюдая за Николаем. Тот долго молчит, так и застыв с коробочкой в руках. Вглядывается разноцветными глазами-кругляшками с расширившимися зрачками прямо в его глаза, и Сигме неуютно от его взгляда. А потом резко оставляет коробочку и уверенно кивает. — Да, конечно. Николай, забыв о кофе, которое, несладкое, остывает в чашках, уходит из кухни. Есть кое-что, о чём не знает Сигма. И лучше ему не знать. Николай забегает в спальню и падает на пол, больно приложившись коленями о пол. Ковёр лишь немного смягчил падение. Из-под кровати вытаскивается небольшая коробка, прочерчивая за собой широкую полосу паркета без пыли. Николай откидывает крышку в сторону и хватает рамку, лежащую сверху на груде хлама. Через стекло с фотографии на него смотрит он. Фёдор. Удивительно, что у него есть фотография Фёдора, заботливо поставленная в рамку, учитывая, как тот не любит фотографироваться. Но она есть. Просто Фёдор, домашний, привычный, с нездорово бледной кожей, худыми конечностями и чёрной патокой волос. Николаю не хочется вспоминать, при каких обстоятельствах была сделана эта фотография, он просто всматривается в глаза Фёдора. Всегда что-то менялось. Мешки под глазами Фёдора, отливающие то серым, то фиолетовым. Его костлявые конечности, то красивые, как у эльфа, то мерзкие, как у трупа. Его синяки на рёбрах, жёлтые и фиолетовые. Но что-то оставалось неизменным. Мёртвые глаза Фёдора без единого блика. Его глаза — густая пурпурная кровь, в которой Николай тонет. Она безумно холодная, искалывает ледяными иголками его лёгкие, но почему-то дышиться легче. Его окутывает призрачное чувство свободы. Глаза Фёдора всегда так действовали на него: в их чернеющей глубине Николай наконец чувствовал свободу. Без глупого сердца, без глупых чувств, без Сигмы… Он почему-то бездумно роняет рамку и тут же крупно вздрагивает от шума, с которым осколки стекла разлетелись по паркету. Николай наклоняется на фотографией, исчерченной трещинами на стекле, и непонимающе, будто не заметив, что именно он разбил рамку, всматривается в чужое лицо. Но больше не может погрузиться в то безмятежное чувство свободы. Рождается только непонятная ненависть. — Федя… Что ты наделал? — хрипло шепчет Николай, вглядываясь в лицо на фотографии. Он уже плохо помнит, каким оно было живым. — Что ты наделал? Что ты наделал?! — Его голос становиться всё громче и громче. — Верни мне его! Верни мне моего Сигму! Николай кричит и бьёт кулаком по фотографии, по лицу с мёртвыми глазами. Очередной взрыв осколков со звоном разлетается по полу. Костяшки тут же отдают острой болью. Осколки стекла впиваются в фотографию, царапают глянцевую поверхность острыми краями. Николай тут же испуганно отстраняется. Он вжимает ладони в пол рядом с разбитой рамкой, в осколки стекла. Они впиваются в его ладонь, распарывая нежную кожу и пачкаясь горячей кровью, и посылают тонкие иглы боли вдоль его тела. Он пытается. Пытается заменить физической болью какой-то непонятный комок внутри. Особенно сильно колет в груди и в горле. К щекам приливает жар изнутри, они отчего-то становятся мокрыми и горячими. Николай дрожит, как от холода, когда осознаёт, что плачет. Глупое-глупое сердце. Глупые-глупые чувства. Он старается игнорировать горячие мокрые полосы на своих щеках и осторожно вытаскивает фотографию из-под осколков, пытаясь не запачкать кровью. Это ему удаётся, хотя он снова режется об острые края. Николай пытается разглядеть лицо Фёдор на фотографии, но руки отчего-то дрожат, и слёзы заливают глаза. Он пытается проморгаться, когда ему пару раз кажется, что он поставил на фотографию кровавые следы, но ничего не выходит. Остаётся только надеяться. И не реагировать на слёзы на щеках. И на ужасную боль. — Николай! Слёзы всё ещё застилают глаза, но Николай может видеть, как Сигма дёргается перед ним, пытаясь не болтать слишком много, чтобы не тревожить его. Но при этом он выглядит очень бледным и испуганным и совершает много резких ненужных движений. Наверное, слёзы заливают и его мозги, потому что в голове нет ни одной внятной мысли. Сигма медленно ведёт его в ванную и усаживает на бортик ванной, мельтеша перед ним в поисках аптечки. У Николая даже нет сил, чтобы за ним наблюдать. Дорожки слёз засохли и неприятно стянули кожу на щеках, но ему наплевать. На всё наплевать, Николай лишь чуть морщится, когда царапин на ладонях касается ватка, смоченная в перекиси. Но Сигма, замечая это, тут же зацеловывает его солёные горячие щёки, отвлекая, хотя ему не очень-то больно. Николай, несмотря на то, как ему сейчас плохо, невольно улыбается. Милый-милый Сигма. Сигма, аккуратно перевязав чужие изрезанные руки, поджимает губы, вглядываясь в белые бинты. Больно. Он, чуть сжав кончики чужих пальцев, отнимает руки и осторожно складывает их на чужие щёки, заставляя смотреть на себя. — Я никуда не исчезал, Коль, — тихо, но уверенно говорит Сигма, смотря в глаза Николая. — Я просто забыл. Но ты ведь можешь мне напомнить, да? Ты можешь рассказать мне обо всём, обо всех мелочах, о каждом дне, рассказать всё обо мне, верно? Ты расскажешь, и я снова буду твоим Сигмой, хорошо? Николай, задушено выдохнув, слабо кивает. Сигма тоже зачем-то кивает и наклоняется, осторожно и нежно накрывая его губы своими. Пока они медленно целуются, щёки Николая снова становятся мокрыми и горячими. Глупое-глупое сердце. Глупые-глупые чувства. Любимый-любимый Сигма.