Последствия

— Тома? Ты в порядке? — из-за тонкой бумажной перегородки доносится тихий голос. Он лежит на футоне, держась за расстроенный живот. Он перестарался. Сколько всего Тома ни делал, чтобы заставить свою госпожу улыбнуться? С первого дня, когда мальчишка из Монштадта был представлен маленькой химэ с печальными глазами, он не оставлял попыток. Веточки сакуры, которые парнишка тайком оставлял под дверью, рыжий щенок, которого он притащил домой, разнообразные игры, которые выдумывал... Вот только не всегда эти игры оказывались удачны. Как сейчас. Он должен был выиграть у Путешественника хоть в чём-то. После позора с Глазом Бога, после той прогулки госпожи Камисато, на которую сопровождал её не он. И теперь Тома расплачивается. Что же такого было в том котле, что кишки разбарабанило от газов, голова раскалывается и его всего крупно трясёт? — В полном порядке, госпожа, — Тома пытается улыбаться, но его предаёт собственный голос, срывается на хрип. — Вам... Совершенно не о чем беспокоиться. Я отлежусь, и станет лучше. Но происходит худшее. Она заходит. Нет-нет, только не сейчас. Госпожа не должна видеть его таким жалким. И она опускается на колени. Прохладная рука ложится на пылающий лоб. — Ты горишь. В ответ, Тома только мотает головой. Ладони Аяки прохладны, вот только от них почему-то становится ещё жарче. Госпожа не должна касаться своего слуги. Сирасаги Химэгими не должна касаться никого. И тут, как назло, по кишечнику пробегает воющий звук. Тома скручивается в спазме, жмурится и, всё-таки, сдерживает стон. Аяка подбирает скатившееся одеяло, укрывает им, нет, не своего телохранителя, но друга и брата, скорчившегося от боли. Пальцы проскальзывают по светлым волосам. Она гладит его, как больного ребёнка. Как будто они равны. А её руки пахнут снадобьем с сумерской розой, тем самым, которое он едва смог достать на Рито и упросил ту девчонку из магазина фейерверков подарить принцессе, не говоря, от кого. Так нельзя. — Пожалуйста, госпожа, уходите. Я в порядке. Я только немного... — слова и мысли путаются. Ему так плохо, а её прикосновения словно отводят боль. Руки Аяки нежны, как у матери, которой Тома не видел уже много лет. Почему она так поступает с ним? Расстроенный кишечник отзывается новой волной спазмов, болезненно острых, будто его сейчас разорвёт на куски. Желудок подкатывает к горлу комом. — Ты обещал, что всегда будешь говорить правду, Тома, — в голосе Аяки нет осуждения. Руки ложатся поверх одеяла на выпирающую тугую сферу, гладят кругами. Краска подбирается к щекам её защитника, живот отзывается бурлящими звуками, словно внутри свернулся некрупный водяной слайм. Это так стыдно... Он должен оберегать свою принцессу, а не разваливаться в постели, пока она ласкает его раздутое пузо. — Мне нехорошо. Кажется... меня скоро стошнит. Скрывать это поздно и глупо. Хочется только провалиться под землю, чтобы Аяка не слышала этого отвратительного урчания, не трогала его своими руками. Она ведь не должна это делать. Госпожа Камисато и гостей встречать обязана за ширмой или, на худой конец, прикрывая лицо веером от нескромных вглядов. А она сидит у постели чужака, будто родная сестра, и аромат её рук пьянит куда больше, чем золотистый мирин в чайном домике. Наконец, Аяка встаёт и куда-то уходит. Тома чувствует себя куда спокойнее, вот только острый укол сожаления прошивает сердце. Но так будет лучше, пусть теперь он до конца веков не сможет смотреть своей госпоже в глаза из-за этой сцены. Она возвращается с ведром и подносом. На нём кувшин с водой, стакан и маленький флакончик. Аяка капает средство, и вода в стакане становится белёсой. — Пожалуйста, не надо. Уходите, — Тома отворачивается, пока такие нежные ладони приподнимают его голову, подносят снадобье к губам. Только не это. Его желудок, натянутый, как бурдюк с водой, не выдержит больше ни глотка. Аяка не должна видеть, как его сейчас вывернет наизнанку. И его выворачивает. Внутри словно воет огромный кит, бьётся наружу, пытаясь вырваться из тюрьмы кожи и мышц. С рёвом и громким бульканьем о железное донышко ведра бьётся лекарство, непереваренная свинина и кусочки фиалковой дыни. Он никогда не переносил дыню. Желудок сжимается, как будто в нём застрял камень. Тома стонет, пытается глотнуть воздуха, но не может перестать блевать на глазах у самого чистого создания на свете. И, что самое ужасное, эти глаза смотрят на него без отвращения, только с незаслуженным состраданием. Аяка молча гладит его по спине, пока всё новые куски вылетают из его рта. — П-простите, госпожа... — когда, наконец, получается вдохнуть, с губ срывается хриплый шёпот. Спазмы потихоньку успокаиваются, остаётся только противная тяжесть. — Не извиняйся, — голос Аяки мягок, пусть все её труды оказались напрасны. Она терпеливо разводит лекарство вновь, вливает его в посиневшие губы, стирает с них кислое и липкое своим белоснежным платком. — Скоро тебе станет лучше.