Ночнушка в горошек

      Миша мощными гребками плыл прямо навстречу солнцу, встававшему над горизонтом. Буйки остались далеко позади, но ему было не страшно. Он любил воду и никогда ее не боялся, будь это речушка в деревне или океан. Вода вымывала из него напряжение, злость, страх, обиду даже глубокие мрачные мысли, которые всегда сидели где-то в подвале головы и иногда верещали и толкались там, пытаясь выбраться наружу – как те черти под кроватью, до которых он однажды допился и разговаривал с ними обо всем, пока не пришел Андрюха и не утащил его в какой-то бар бухать уже вдвоем. Лучше воды было разве что гулять без всего, просто идти и идти вперед, ни о чем конкретном не думая. Здесь он тоже так сбегал пару раз на весь день, Олька потом обижалась, хотя он ей сто раз говорил, что именно это ему потом помогает быть с ними нормальным. Ладно, она сейчас беременная, надумывает себе там всякое, нет смысла спорить.       Миша остановился, полежал на спине, глядя в еще бледное и бездонное небо, вздохнул и повернул обратно к берегу. Подплыв, вылез, сунул ноги в любимые растоптанные сандалии и, накинув на плечи полотенце, пошагал к отелю, благо идти было недалеко. В большом двухкомнатном номере было тихо. Настя сопела в обнимку с любимым Ферби, которого они тогда с танцами с бубном доставали в Америке, когда старый сломался. Оля тоже спала, в любимой позе – на боку, подложив руку под голову. Миша стащил мокрые плавки и не глядя кинул их на балкон сушиться. По телу от прохладного мраморного пола побежали мурашки, и он быстро залез под одеяло, стараясь по возможности не потревожить спящую жену. Вот только это оказалось трудновато: она была такая близкая, теплая, миленькая – что, несмотря на купание в холодном море, реакция организма не заставила себя ждать, а учитывая проблемы после героина, радовал уже сам факт.       Миша пододвинулся поближе, положил руку ей бедро – рука тут же согрелась, потом медленно и легко проехался вверх к приятной мягкости бока. Оля прибавила за эти месяцы – не очень много, но трогать ее было приятно, как и всегда. И пахло от нее хорошо, чем-то молочно-сладким, запах стал сейчас даже сильнее. Он сунул нос ей в волосы, ближе к затылку, втянул аромат и, все еще надеясь ее не разбудить, потерся пахом о ягодицы. На Оле была смешная ночнушка размера на три больше, белая в красный горох с оборками – кажется, муся ей подарила. Вообще его женушка предпочитала другой стиль – всякие шелковые штуки с кружевами, которые ей очень шли, но в них она больше не влезала. Рука проскользнула под ткань и легла на грудь – налитую, круглую, потяжелевшую, с торчащим соском. Удерживаться от активных действий становилось все труднее. Миша придвинулся еще ближе, осторожно сжал грудь, и тут она проснулась. - Ммм… - пробормотала она еще с закрытыми глазами – Разбудил… - Разбудил – довольно пробурчал Миша, который, уже не стесняясь, целовал шею и затылок под волосами. - Как водичка? – чуть менее сонно пробормотала жена, оборачиваясь к нему. - Хорррошая водичка. Отличная вообще – дальнейшее описание купания пришлось прервать. Пока они целовались, одна его рука продолжала играть с грудью, а другая неловко пыталась задрать подол ночнушки вверх. Под ней у Оли ничего не было, что только добавило ему энтузиазма. Оля отвечала на поцелуи неторопливо, но вполне себе с инициативой. - Ты дверь в спальню закрыл? - Не волнуйся, не разбудим. - Ну, это как посмотреть – она лукаво улыбнулась, отчего у нее тут же появились ямочки, которые немедленно захотелось зацеловать до смерти. Щеки, чуть позолоченные кипрским солнцем, разрумянились, сонные глаза заблестели, она уже сама подавалась ему навстречу и крепче прижимала ладонь, сминающую ее грудь. Вторую Миша умудрился подсунуть ей под бедро, где его пальцам тоже нашлась работа.       От очередного щекотного поцелуя она захихикала, но смех тут же перешел в стон, когда он прихватил кожу – ласка, а не боль. - Я тогда сильно не буду, да? – почти прошептал он в ухо, приподнимая ее бедро и отводя назад, одновременно втягивая в рот шелковистую нежную мочку с холодным на языке пятнышком серьги.       Она в ответ только кивнула и чуть дернулась в момент первого толчка, подаваясь к нему, подстраиваясь под его ритм – неторопливый, но сильный и равномерный, как морской прибой. Его рука от груди поднялась к лицу, обхватила шею, большой палец очертил рот, провел по зубам, погрузился в мягкое тепло рта, где его тут же игриво, но чувствительно прикусили в ответ. - Ах ты хулиганка… - ответил он, тяжело дыша – Кусаться она еще будет… А если вот так? – добавил он уже на выдохе, усиливая натиск и чуть сжимая ладонь на шее – второй он придерживал Олино бедро, прижимая ее к себе так, чтобы между ними и миллиметра не было, только огонь, который рождало трение влажной от пота и морской воды кожи. Дурацкая ночнушка задралась уже до середины спины и мешалась, надо было ее снять, но уже не хотелось отвлекаться, хотелось погрузиться в нее целиком, окружить собой со всех сторон, чтобы не вырвалась, чтобы сейчас для нее был только он, и ничего больше, уничтожить любую разницу, любое расстояние, которое обычно бывает между людьми, даже очень близкими – сами тела, их отдельность уже являются преградой, и только в эти минуты возникает иллюзия – ложная, может быть – того, что это разделение можно ненадолго победить.       Оля выгнулась и громко застонала, все мысли мгновенно выдуло из головы, волна наслаждения прокатилась по всему телу от макушки до стоп, он еще сильнее прижал ее к себе, уже не думая об осторожности, беспорядочно целуя шею, плечо, лицо, волосы, и чувствуя, что вот уже, сейчас, вот-вот… В последние секунды, она вдруг сумела немыслимо извернуться, обхватила его рукой за шею, впиваясь ногтями в загривок, и впечатала ответный поцелуй в губы, он стиснул ее обеими руками, вдавливая в себя, и себя – в нее.       Волна схлынула, оставив тепло, влагу и приятную слабость. Тяжело дыша, они расцепились, Миша последними поцелуями, уже мягкими, спокойными, собрал капельки пота с Олиной шеи и затылка. Она поймала его ладонь, потерлась об нее щекой, потом вздохнула и села, спуская ноги на пол. - Чет не так? - Не-не, Миш, все хорошо, сейчас вернусь.       Поправив рубашку до приличного вида, Оля вышла – он заметил, что она начала ходить, шире ставя ноги и чуть-чуть переваливаясь. Он откинулся на подушку и довольно потянулся – давно они так клево не трахались, хотя казалось бы – ни тебе чулков с подвязками, ни каких-то ухищрений, но вышло прям заебись. Через пять минут Оля вернулась и легла уже лицом к нему, придвинулась поближе, переплелась ногами с его. - Ай бл… - Что такое? - Да нога че-то зачесалась, не знаю. - Давай почешу, где? - Вот тут, да, ага… Во, отлично – Миша прикрыл глаза, пока она напряженными кончиками пальцев скребла по зазудевшему месту. Оля вдруг коротко гортанно охнула, он быстро повернулся к ней: - Ты чего? - Да прям по почкам ногой засандалила… Доченька твоя. - Шевелится, да?       Миша расплылся в улыбке от уха до уха и положил руку на круглый и твердый, как арбуз, животик. Подождал, потом опустил ладонь ниже, левее – и вдруг почувствовал. Толчок, легкий, но ощутимый. - Охренеееть… - Она вообще-то уже и слышит, что снаружи происходит – усмехнулась Оля. - Че, правда? А может, зря мы это тогда… - Поздновато спохватился. Да ладно тебе – что хорошо маме, хорошо и ребенку.       Миша кончиками пальцев выбил на ее животе легкий ритм, Оля засмеялась: - Ты что, думаешь, она тебе в ответ морзянку отстучит? - Ну, мало ли, а вдруг? - Вот рожу, будут тогда концерты всю ночь подряд – и ударные, и вокал, и все, что хочешь. - Да ну? - А то. Судя по тому, что твоя мама рассказывала, с тобой весь дом вообще первые месяцы не спал. - Че ты меня заранее пугаешь-то! - Я не пугаю, а готовлю, чтобы ты понимал, чего ждать. - Ну и ладно, она начнет орать, а я ее на руки возьму, песенку спою, она и замолчит.       Оля снова засмеялась и тихонько зевнула. - Посплю еще немножко, пока Настя не проснулась. - Угу.       Миша смотрел, как она укладывается поудобнее и закрывает глаза, и минут через десять сам провалился в легкую утреннюю дрему. Где-то там кричали чайки, блеяли вдалеке козы, скрипели рольставни и тенты открывающихся магазинов и кафе, ревели бесконечные мотороллеры, и море, видевшее тысячи рождений и смертей, все так же билось о скалы и мягко шуршало на песке.