Измениться? Только ради тебя.

Боль. Она была не просто адской – она была вселенной, единственной реальностью, поглотившей все остальное. Адская, выжигающая дотла, удушающая, как петля из раскаленного железа, сжимающаяся на горле с каждым судорожным вздохом. Нетерпимая, пульсирующая не в клетках, а в самой сути его существа, ритмичный маятник агонии, раскачивающийся от кончиков онемевших пальцев до корней зубов, скрежещущих во тьме. Это были не просто пытки – это был бесконечный ритуал разрушения, повторяющийся акт расчленения души и плоти. Во снах, этих кровавых лабиринтах, куда его затягивало каждую ночь, не оставалось ничего, кроме всепроникающего запаха – железистого, густого, тошнотворного аромата собственной крови, пропитывающего воздух, землю, его самого. И красная пелена. Не просто в глазах – это был мир, залитый багровым светом, сквозь который он видел, как его собственное тело… разрывалось. Не на части – на клочья, на ленты плоти и осколки костей, под аккомпанемент хруста и его собственного, заглушённого клокотанием, крика. Вару вырывался из плена сна с воплем, застрявшим в пересохшем горле, облитый ледяным, липким потом, который стекал по вискам и спине, как слезы ледника. И каждый раз – новые метки. Жестокие напоминания, выжженные на его коже, неопровержимые доказательства того, что кошмар не оставался за порогом сна. Он вторгался. Осквернял. Обычно это были синяки – не просто грубые и черные, а глубокие, как вмятины от ударов молота, багрово-фиолетовые, почти черные впадины, болезненные при малейшем прикосновении. Но когда демон, его личный палач в мире теней, был особенно вдохновлен жестокостью… тогда появлялись шрамы. Невиданные, не поддающиеся ни мазям, пахнущим лекарственной тоской, ни самым сильным медикаментам, ни даже жужжащему генератору, обещавшему невозможное. Рубцы, будто выжженные кислотой или оставленные раскаленным клеймом, узоры страдания, навсегда вписанные в его плоть. Пиковый стал мастером иллюзий, архитектором собственного камуфляжа. Его гардероб превратился в крепость: высокие воротники, скрывающие шею; плотные перчатки, облегающие руки, как вторая кожа; объемные меха, отбрасывающие тени; шарфы, обвивающие горло мертвой хваткой. И макияж… Макияж стал не ритуалом красоты, а священнодействием выживания. Утренние часы утекали перед зеркалом, где кисти и спонжи превращались в орудия сокрытия. Тонны консилера, плотного, как штукатурка, тональные основы, маскирующие землистую бледность, искусные тени, отвлекающие взгляд от темных провалов под глазами – все это был щит, возведенный против любопытных взглядов. Клоны, конечно, заметили метаморфозу. Их взгляды скользили по новым слоям одежды, задерживались на безупречно нанесенном тоне. Но лишь пожимали плечами, обмениваясь снисходительными ухмылками. "Любит себя, выряжается", – шептали они, не подозревая, что каждое зеркало для Вару было полем боя, а каждый слой косметики – пластырем на зияющей ране, скрытой от мира. Были ночи, когда страх пересиливал изнеможение. Он сидел, вцепившись в подлокотники кресла, кусая губы до крови, лишь бы не сомкнуть глаз. Лишь бы не дать демону шанса воплотить новые, изощренные идеи пыток в его сновидениях. Но человеческое тело – предатель. Всего двое суток. Жалкие сорок восемь часов – и сознание погрузилось в черную бездну, утянутое неодолимой тяжестью. И тогда… тогда Валет познал ярость. Не вспышку гнева, а всепоглощающую, белую, немую ярость, когда он увидел его в очередном кошмаре. Демон стоял над его корчащимся телом, и его рот был растянут в широченной, неестественной улыбке. Губы оттянуты, обнажая не просто острые зубы, а частокол хищных, игловидных клыков, блестящих, как мокрое лезвие. И эти глаза… Голубые, как лед над бездной, но лишенные холода. Горящие хищным, кровожадным азартом. Взгляд, который не просто видел – он пожирал. Пожирал каждую судорогу, каждую гримасу боли на лице Вару, смаковал его агонию. Этот взгляд въелся в память навсегда, жгучее клеймо на сознании. После этого Вару даже не помышлял о сопротивлении. Страх, густой, как смола, холодный, как могильный камень, сжал его сердце в ледяной кулак. Страх был сильнее. И сейчас. Он. Здесь. Время сплющилось, реальность задрожала. Перед ним стояло воплощение кошмара. Те же салатовые кудри, падавшие длинными, неестественно яркими волнами, словно ядовитый плющ. Тонкие, высоко изогнутые брови, придававшие лицу вечное выражение насмешливого любопытства. Глаза… Кошачьи, раскосые, цвета не просто океана, а океана в час чудовищного шторма – бурлящего, мутного, готового поглотить. Зрачки же светились из их глубин неестественным, ядовито-лазурным сиянием, как свет гниющего фосфора. И зубы… Острые, многочисленные, как у глубоководного чудовища, ждавшие момента вонзиться в плоть. Валет помнил каждую деталь. Каждую пору на этой слишком бледной коже, каждый изгиб этих губительных губ. Даже костюм… Все тот же. Костюм шута, пародии на веселье. Гигантская, нелепая шапка, увешанная крошечными бубенцами, которые могли звенеть невинно или зловеще. Ткань, не просто облегавшая – облипавшая тело, подчеркивающая каждый мускул с непристойной точностью, мерцающая жирным, чуждым блеском. Больше чем латекс – вторая, чуждая кожа, слившаяся с демоном. "Скучал…" – выдавил из себя Пиковый. Голос был тихим, хриплым, как шелест высохших листьев. Громче он не мог. Не смел. Потому что если Джокер начал Игру – ее нужно играть. До конца. До горького, кровавого финала. Любое отклонение, любая попытка отказа… обернется лишь новой, невообразимой волной мучений. Вару знал правила. Знать их – было его проклятием. Даже если демон менял их с каждым новым витком этой бесконечной пытки под названием "игра". Знание не давало силы. Оно лишь затягивало петлю туже.