Одно из тысячи начал

Нёвиллетт безрадостно глядел на документы. За последний час количество заявлений, которые ему предстояло рассмотреть, многократно возросло: Оратрис и он впервые разошлись в вынесении приговора, поэтому близкие и родные заключённых, гордо идя навстречу многочасовой бюрократии, требовали пересмотрения решений по судебным приговорам. Нёвиллетт старался понять их стремление — безусловно, он бы не хотел, чтобы кто-то из дорогих его сердцу людей оказался в заключении по ошибке, но что делать, если один из них водится там добровольно? Ох, Ризли. Этот несносный герцог де Меропид. Искромётный юмор, склонности к мазохизму, беспрекословное следование режиму и самые непонятные на свете намерения… Так Нёвиллетт описывал его до того, как в одну из их столь редких встреч Ризли внезапно изменил привычное рукопожатие на объятие. Кто вообще обнимает верховного судью? Должно быть, никому и в голову не приходило, что он хочет этого. А в голову Ризли это пришло, и он своё желание воплотил достаточно быстро — не дожидаясь ответного касания, крепко сомкнул руки на его талии и прошептал: — Я буду скучать, месье Нёвиллетт. Надеюсь, ты тоже порадуешь меня своим визитом. Ризли, хихикая, удалился, поэтому наверняка не увидел потрясающего выражения лица, застывшего на лице его друга. Нёвиллетт был в замешательстве — он не знал, как расценивать ласковый жест. То есть… Может ли он вообще считать его ласковым? Или это дружеское объятие? Он убедился, что людей до сих пор понимает не до конца, но наблюдать за ними интересно до чёртиков. По крайней мере, за этим парнем, который, кажется, приглашает его в свою жизнь. Со временем прощание в объятиях перетекло и в приветствие, а приветствие — в повседневность, в которой они укрывались в одном из своих рабочих кабинетов и пили чай, периодически касаясь друг друга. Нёвиллетт неожиданно для себя полюбил склонять голову на плечо Ризли и слушать, как тот бархатным голосом пересказывает свои самые сокровенные воспоминания. Герцог, напротив, спокойно сидеть не мог — он тянулся руками к макушке верховного судьи и поглаживал вдоль длины волос, как будто невзначай задевал его ладони и запястья, безотрывно смотрел… Похоже, не мог оторваться от красоты кожи, не испещрённой десятками шрамов, и подрагивающих светлых ресниц. В один из таких дней они задержались в крепости на пару дней. Нёвиллетт старательно выкроил свободное окно и распорядился так, чтобы его текущие обязанности не пострадали. На душе дракона бушевало беспокойство, и он решил раз и навсегда разрешить его — как бы это ни было трудно. — Ризли, я хочу спросить тебя кое о чём, — заговорил Нёвиллетт, подняв взгляд на уставшего собеседника. — Я боюсь, что вопрос окажется неуместным, но хочу внести ясность в наши взаимоотношения. Ризли отодвинулся, подумав, что Нёвиллетт готовит его к неприятному разговору. Однако, взгляд верховного судьи говорил об обратном — в глубине сияющих печальных глаз теплилось что-то хорошо знакомое, но забытое ими обоими. Что-то, что они устали скрывать. — Хочешь допросить меня за пределами дворца, верховный судья? Я тебя не боюсь! — Ризли рассмеялся и насладился ароматом ягодного чая, немного отхлебнув из кружки. — Мне сложно говорить о своих чувствах, Ризли, но больше всего я боюсь неверно растолковать чужие. Я уже несколько сотен лет наблюдаю за тем, как меняется мир, и… Я бы хотел наблюдать за этим вместе с тобой, пока у нас есть такая возможность. Я пойму, если ты отвергнешь мою просьбу, но попрошу сохранить наши встречи, если для тебя это будет возможным. — На самом деле ты не так сильно отличаешься от людей, как думаешь, Нёвиллетт, — Ризли застенчиво взял ладонь своего собеседника, но на этот раз не торопился делать вид, что сделал это случайно. — По крайней мере, ты, как и мы, склонен ходить вокруг да около. — О чём ты? — Хочу перед тобой извиниться. Кажется, я настолько затянул, что тебе пришлось идти на этот шаг самому, — Ризли пожал плечами, притянув пальцы к губам для поцелуя. — Нёви, я… Я хочу наблюдать за этим миром с тобой и оберегать тебя от каждой его тягости. Я боялся признаться тебе в этом лишь потому, что не хотел отпугнуть. Твоё общество заставляет меня засыпать с улыбкой на лице и каждый раз с нетерпением ждать встречи. Я боялся потерять возможность касаться тебя. — По законам фонтейнских романов мы сейчас должны поцеловать друг друга, верно? — Верно. Но чего сейчас хочешь ты? — Ты удивишься, но того же, только… Я не думаю, что смогу впечатлить тебя. У меня было недостаточно практики. Ризли рассмеялся и приблизился к Нёвиллетту, понимая, что лучше ему будет сделать это самому. Он убрал за уши несколько его прядей волос, коснулся губами щёк, носа и лба, пока не увидел, что тот достаточно расслабился. Они вновь встретились взглядами. — Закрой глаза. Нёвиллетт послушал его и не пожалел. В мгновение он оказался вовлечён в поцелуй — самый нежный, который вообще в его жизни был. Губы Ризли были сухими и горячими, на коже остался привкус ягодного чая, а сам герцог благородно спрятал свою природную настойчивость. Всё его тело стремилось запечатлеть этот момент таким, каким он был на самом деле — трепетным, робким и тающим как кусочек сахара. Несмотря на то, что Нёвиллетт по праву самый ответственный работник в Фонтейне, уныние легко выбивало из колеи. Именно воспоминаниями о совместных часах он возвращал себя к работе. Сердце наполнялось приятным теплом, работа шла легче, а в голове крутилась лишь одна мысль — поскорее увидеть своего герцога, забраться к нему на колени и целовать, целовать и целовать ещё раз, пока у них будет время.